Лекция цикла «История русской религиозной мысли». Российский Православный Университет. 11 ноября 2013.

Киево-Печерский патерик — одна из самых любимых книг русского народа. Безыскусные жизнеописания первых печерских иноков раскрывают русскую идею единства Святой Руси и являют образ братии, которая жила «в постоянной любви»…

Сегодня, дорогие слушатели, мы с вами продолжаем наш курс истории русской религиозной, философской мысли, обращаемся к Киево-Печерскому патерику — произведению, составленному в начале XIV столетия и, без сомнения, самому популярному произведению древнерусской письменности и в последующих столетиях, вплоть до XIX века. Наверное, нет возможности исчислить, сколько раз Киево-Печерский патерик был переиздаваем. Его многие не без основания называют самой любимой книгой русского народа, исключая, может быть, Псалтирь, Часослов, литургические книги, Священное Писание и собственно богослужебные книги, по которым учились грамоте.

Если предыдущие произведения, с которыми мы знакомились — «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, завещание Владимира Мономаха, упоминающегося, кстати сказать, не раз в Киево-Печерском патерике, проповеди святителя Кирилла Туровского — принадлежат к жанру религиозно-философской прозы, поэзии, то наш Патерик — книга, как кажется, написанная для простецов, для тех, кто, может быть, не в состоянии возвыситься до высоких обобщений, богословских созерцаний, так сказать, теории Православия. Все более-менее знакомые с этим жанром патерика или отечника знают, что он восходит к раннему Средневековью. И в фондах православной письменности есть классические патерики — Иоанна Мосха, подвижника, составившего Патерик о древних отцах, Патерик Синайский, Палестинский. Подвиги западных отцов запечатлены святителем Григорием, папой Римским, Двоесловом или Собеседником, как его звали на Руси, благодаря книге этого жанра, озаглавленной «Собеседование италийских отцов о бессмертии души». Наш Киево-Печерский патерик был первым в ряду отечественных патериков, которые сейчас, наверное, можно исчислить десятком. Есть у нас Соловецкий патерик, Валаамский, Почаевский. Но как в жанре акафистов Великий акафист Божией Матери и Акафист Иисусу Сладчайшему являются непревзойденными, так Патерик XIII века, Киево-Печерский, послужил прообразом всех прочих.

Древнерусской письменности, создававшейся с IX по XVI–XV век, свойственна одна идея — русская идея, которую до сих пор бесплодно ищут либералы и скептики. Только сегодня по радио сообщили, что 30% так называемых россиян высказывается за монархию, за монархическую политическую модель общества. А ведущая, молодая девушка, пригласила на собеседование одного из видных обозревателей, который сразу честно сказал, что он против этой идеи и пытался мотивировать свое неприятие этой идеи. Получалось у него не слишком складно, сам голос особенно не внушал доверия. И понятно почему — идея демократическая не принимает мысль о единстве Русской земли. Демократия, может быть, на словах и возвеличивает свой идол, но на деле держится древнего принципа: «Разделяй и властвуй». Да и не может идея демократическая соответствовать великой державе, имперской державе, она по определению ищет дробности, плюрализма в духовном плане и раздробленности в плане внешнем, земном, политическом. Какова же идея древнерусской литературы? Это идея единства Земли Русской, как мы выяснили. В Киево-Печерском патерике мы найдем удивительное выражение, употребляющееся несколько раз как синоним этой идеи — Русский мир. Русский мир. Земля, собираемая в течение десятилетий, столетий Промыслом Божьим в единое царство, несущей конструкцией которого является ограждение правды и любви от посягательств на них, правду и любовь, со стороны темных сил. И простецу понятно, что оградить великую землю, составленную из прежде разрозненных княжеств, может только Государь — тот, кто Самому Богу приносит страшную клятву и обет защищать Божию правду на земле, чего ради и созидается мощный государственный институт.

Нет, конечно, в Киево-Печерском Патерике мы не найдем никаких пассажей в пользу монархии. Мы найдем эти размышления геополитического плана у Александра Сергеевича Пушкина в его произведениях, посвященных философии, этике, эстетике. Хотя Александр Сергеевич Пушкин читал Киево-Печерский патерик, и я об этом еще расскажу, но сам пафос единства, который пронизывает собою и это произведение в том числе, противоположен центробежным тенденциям, противоположен философии, политической философии удельных княжеств. Дух патерика нельзя совместить с сепаратистскими тенденциями, как бы мы сказали, ибо он обличает ту политическую волю, которая приносит Русский мир в жертву своим амбициям, честолюбивым устремлениям. И если прочитать Киево-Печерский патерик с этой неожиданной точки зрения, то можно вычленить из достаточно пространной книги немало эпизодов, суть которых как раз конфликт того или иного владетельного лица, князя, с собратьями, с городами, с отдельными людьми, и в этом конфликте мы видим драму столкновения русского мира и того политического индивидуализма, который не останавливается ни перед чем ради достижения своих корыстных целей.

Замечательно один из исследователей русской литературы сказал, что за много веков ее существования мы не встретим ни одного произведения, ни одной летописи, ни одного сказания, ни одного рассказа из патерика, ни одного поучения, в котором бы опровергалась эта русская идея соборного единства и стояния за Божью правду на земле. А это стояние мыслится только на путях единения земной власти — Богом поставленного правителя, и церковнослужителей, духовенства, которое ни в коем случае не притязает на политическую власть, даже не мыслит об этом, но сознает себя служкою Божией, призванной взращивать в сердцах простолюдинов духовные начала послушания, целомудрия, любви и таким образом исполнять и земное свое назначение — консолидировать, скреплять древнерусское общество, делая его внутренне неуязвимым супротив многочисленных врагов на это единство посягающих. А таковы враги внешние — агаряне, носители мусульманской идеи, проявлявший себя весьма агрессивно вплоть до XVI века, царствования Ивана Васильевича Грозного, когда была разбита последняя армия ногайского крымского хана нашим государем. Таковы половцы, наименованные «погаными» — то есть не знавшими Бога истинного, представители разрозненных кочевых племен Великой степи, угрожавших тогда приграничным областям Киевской Руси. Таковы представители иных мировых религий, которые не мирились с христианством, но, пользуясь удобным и неудобным случаем, показывали свое лицо в отношении кротких Христовых учеников.

И все это запечатлено в историческом сочинении, Киево-Печерском патерике, в сочинении, в котором, по существу, отражены все литературные жанры, на что указывает академик Лихачев. Это и летописный жанр, осмысляющий историю — философия истории запечатлена в русских летописях, осмысление всемирно-исторического процесса, под знаком вечности взвешиваются великие события, от военных кампаний, сражений до судеб человеческих на весах Божественной правды и любви, в призме слова Божьего высвечивается сумятица, кажущийся хаос человеческой истории. Это житийный жанр, и он доминирует. Мы находим примерно 40 биографий в Киево-Печерском патерике, и достаточно пространных, емких, выразительных, экспрессивных, настолько просто и вместе с тем красочно выписанных авторами патерика, что они не нуждаются в воспоминаниях. К примеру, я юношей прочитал Киево-Печерский патерик и с тех пор запомнил имена подвижников Киево-Печерской Лавры и, по христианскому расположению души, в отдельных моментах молился и молюсь тем или иным угодникам Божьим, с которыми познакомился почти что больше тридцати лет тому назад. И только сегодня, готовясь к лекции, я полностью прочитал Киево-Печерский патерик, обновив памяти все, что хотел и понял, что в основных своих чертах и объеме этот труд в течение тридцати лет без больших упущений находился в моем сердце. Вот признак и свойство гениального, как бы мы сейчас сказали, выдающегося, прекрасного и по форме, и по содержанию литературного произведения: не обладая способностью сканировать прочитанный текст художественного или технического содержания — а такие люди есть, но обладая средними способностями, тем не менее я эту книгу не просто запомнил, так что она, ее содержание где-то там, в пассиве, на задворках памяти сохранилось, но она пребывала в активе, то есть многие явления действительности или какие-то внутренние состояния я сверял и выверял по этим жизненным биографиям.

Александр Сергеевич Пушкин читал Киево-Печерский патерик. Думаю, что он прочел его, покуда был в ссылке в Михайловском, а может быть, покуда был в Болдине. Интересно, что Болдино — место, упоминающееся в Киево-Печерском патерике. Преподобный Антоний Печерский там бывал и там маливался, и там святая земля помнит и знает место его подвигов. Интересно, что сказал и как сформулировал Александр Сергеевич впечатление от прочитанного, он сказал очень кратко: «Прелестное сочетание — ну, это в XIX веке замечательное, удивительное сочетание — простоты и вымысла». Простоты и вымысла. На тот момент, когда наш великий поэт читал Киево-Печерский патерик, он, как гений слова, подметил эту простоту — где просто, там ангелов со сто. А Патерик действительно повествует не менее о невидимом мире, чем о видимом. При этом он, Александр Сергеевич, еще находит там вымысел — то есть место человеческого воображения признает в этой книге. Между тем как один из авторов Киево-Печерского патерика специально останавливает внимание читателя и предупреждает его: «Если в вас не вмещается то, что вы читаете, пойдите ко гробу Антония и Феодосия, основателей отцов Киевских пещер, и там, помолившись у их гробов…». Это вот, может быть, те самые отеческие гробы, о которых говорит поэт, родное пепелище — Лавра многажды горела, последний раз при коммунистах, — в которых самостоянье разумной и вольной человеческой души.

Ну, Александру Сергеевичу Пушкину простительно. Простительно, потому что взрощенный на вольтерьянской литературе, он тогда не мог вместить духовного свидетельства Патерика Киево-Печерского, отметив его простоту, ясность, красоту, лаконизм слога. А вот одному из профессоров, который преподавал нам в Университете древнерусскую литературу и является одним из — являлся, уже, наверное, почил, — одним из корифеев древнерусской письменности, знатоков этой письменности, не знаю, в какой мере простительно. Он пишет о том, что Киево-Печерский патерик является точнейшим зеркалом социальных, этических процессов, которыми бурлило древнерусское общество, Киевская Русь. Он делает подробный анализ взаимоотношений сословий. Пишет — сейчас это, конечно, звучит наивно, — оказывается, по прочтении Патерика читатель обнаруживает, что и монахи небезгрешны, что в их сердцах действуют страсти — сребролюбие, плотские похотения, лукавство. А дальше он употребляет слово — здесь соседствует реальность, уже упомянутая, и фантастика. Может быть, в 80-е годы, уважаемый профессор и не мог написать иначе. Фантастика — это то, что сейчас характеризует литературный жанр фэнтези. Но мы с вами не можем не подивиться, насколько ограничен испытующий, исследующий ткань литературного произведения ум, оторванный от лона Матери Церкви, обреченный на гипотезы, на сопоставление фактов, на какие-то рассуждения нравственного характера, но при этом этот ум не в состоянии понять, о чем, собственно, эта книга.

Еще, мне кажется, очень интересно сравнить Киево-Печерский патерик с западной литературой позднего Средневековья. Если мне не изменяет память, произведение Боккаччо «Декамерон», которое посвящено описанию проделок католического духовенства, написано несколько позже, чем Киево-Печерский патерик, но какая диаметральная противоположность этих двух произведений. Одно из них написано просто, дышит благоговением к предмету, выявляет подлинную драму человеческой жизни на земле, оценивает слова, поступки, мысли героев sub specie aeternitatis — под знаком вечности. И другое произведение, принесенное в жертву цинизму, беспощадному высмеиванию человеческих недостатков, по существу, представляет собою утонченное, эстетически оформленное богохульство, на котором воспитывались, так сказать, десятки поколений. Думаю, что и Александр Сергеевич не миновал этой участи, равно как и мы, студенты филологического факультета Московского университета в последней трети XX столетия.

Ну а теперь обратимся с вами к истории создания этой замечательной книги. У нее несколько авторов. Это святой жизни епископ Симон, города Владимира епископ, прославленный созиданием дивных храмов до монгольского нашествия, литературно образованный и обратившийся к насельнику самой обители с увещеванием его, ибо тот был увлечен мыслью выхода, исхода из монастыря. Ему казалось, что он настолько уже преуспел, что достоин начальственных должностей и, пользуясь благоволением княгини, ждал епископского посвящения. Епископ Симон, принимая духовное участие в этом черноризце, искренне сожалея и беспокоясь за него, писал ему послание увещевательного характера о том, что погибельно уйти из монастыря, уловившись вот этим честолюбием. И иллюстрировал свои нравственные увещевания сказанием об отцах Киево-Печерских, которых лично знал. Его увещевания достигли цели, и наш черноризец — Поликарп его имя, остается в монастыре и избавляется от идеи фикс, его томившего помысла. Впоследствии, успокоившись, угомонившись и оценив по достоинству место, где он подвизался, он добавляет сказание епископа Симона пространным повествованием о других отцах Киево-Печерских, до него бывших. Многое он почерпнул из устных сообщений епископа Симона, своего духовного отца, и адресует свой труд самому игумену Киево-Печерскому Акиндину. Вот главных два автора — епископ Симон, оставивший повествование о десяти иноках, Поликарп инок, несколько десятков иноков перечисляющий.

И первая часть, меньшая по объему — это сказание еще одного насельника Киево-Печерского монастыря, того самого, который составил знаменитую «Повесть временных лет», это преподобный Нестор. Его сказание о первых черноризцах Печерских предваряет два прочих труда — Симона, епископа, и Поликарпа. Отметим, что Нестор-летописец, по существу, находившийся на первом ряду береговой линии — то есть свидетель жизни Антония и Феодосия Печерских, Нестор-летописец написал еще пространное житие святого Феодосия, которое часто припечатывается, припечатывалось к Киево-Печерскому патерику. Но в классическое издание — вот передо мной Киево-Печерский патерик по древним рукописям, репринтное издание Троице-Сергиевой Лавры в переложении на современный русский язык — это XIX век. Киев, 1893 год, составила, как ни странно, бывшая воспитанница Мариинско-Ермоловского женского училища, Мария Викторова. Вот такая была выпускница училища, которая, не исказив ни йоты, перелагает на русский литературный язык архаичную повесть XVI века.

Если мы подымемся над фактурой, над отдельными сюжетами, которые воспринимаются одинаково удобно и детьми, и взрослыми и спросим себя, о чем эта книга, только ли здесь биографии святых мужей? То, поразмыслив немножко и проанализировав все, что в эту книгу помещено, мы скажем: эта книга о восстановлении раздробленной человеческой природы Господом Иисусом Христом в лоне Его Церкви. Эта книга является самым простым в мире гимном иноческому житию. А иноческое житие в общежитии или в монастыре в своем идеале и есть опыт восстановления разрозненной человеческой природы. Себялюбие и эгоизм делает всех нас индивидуумами, знающими свои права и обязанности. Из этих индивидуумов созидается прекрасное правовое общество современной Англии или Америки. Но это не то, что задумал о нас Господь. А Господь задумал сделать из нас, если мы покоряемся Его благодати, соборное единство богозданных личностей. И единство это не внешнего характера — единство, ограждаемое мечом закона, а это единство сущностное — единство, осуществляемое силою Самого Божества, скрепляемое Божественной энергией благодати. Образ такого единства — первенствующая Церковь, о которой повествует Евангелист Лука в Деяниях, говоря о том, что ученики Христовы имели одну душу и единый язык, одно сердце, и не было там ни бедных, ни богатых, но существовало перераспределение любви. И никто из внешних не смел пристать к Церкви, потому что великие силы и знамения свершались Богом в лоне Церкви. И тем замечателен Киево-Печерский патерик, что он является не просто иллюстрацией сказанного евангелистом Лукой, а распространением его сказания четырнадцать веков спустя. Киево-Печерская Лавра, святое общество ее насельников, ученики святых Феодосия и Антония — это апостолы Христовы, это боголюбцы, единство которых являет тайну Святой Троицы. Вы помните первосвященническое собеседование Господа с Отцом: «Да будут они едино, яко же Мы, Отче, Ты во Мне и Я в них. Да познает мир, глядя на них, что Мы — Отец, Сын и Дух Святой едино есмы».

Вы, наверное, помните молитву преподобного Никона Радонежского, свершенную над иконой, только что написанной преподобным Андреем. И эта молитва преподобного Никона Радонежского являлась продолжением молитвы уже усопшего преподобного Сергия: «Господи, да явит сей святой образ тайну Твоего Единства в Трех Ипостасях, и пусть Твоя любовь низложит, упразднит ненавистную рознь века сего». Взирая на икону Святой Троицы в простоте и благоговении, христианин призван черпать от Церкви эту силу Божественной благодати. И эта сила, действуя в мире, соединяет нас друг с другом без слияния лиц, ибо каждый уникален и неповторим. И это единство Христовых учеников, их единомыслие, единодушие и любовь упраздняет ненавистную — то есть диаволом введенную — рознь века сего. Упраздняет то одиночество, то отторжение брата от брата, которые являются пафосом писателей XX века, экзистенциалистов — Сартра, Кафки и прочей братии. А у нас, скажем, Гарина… Нет, не Гарина-Михайловского, а что это за писатель? Гаршин. Гаршин, который позировал, как многие знают, Илье Ефимовичу Репину для картины фантастического содержания, названной «Иван Грозный убивает своего сына». Александр III отказался принять эту картину, был разгневан, а Гаршин вскоре сошел с ума. И эта картина приносила несчастье тем, кто имел к ней непосредственное отношение. У самого Репина, талантливого художника, стала усыхать рука. О живописцах у нас тоже пойдет речь в Киево-Печерском патерике.

Таким образом, возвращаясь к нашему произведению и осмысляя его религиозно-философскую значимость, можем так сказать для школьников, для тех, кто не любит богословской сложной терминологии: почитай — и ты поймешь, что есть истинное христианство. Почитай — и из Патерика ты уразумеешь, каково нравственное состояние истинных Христовых учеников. Почитай — и смело подражай прочитанному. Потому что здесь не теория, но практика, как реализовать миссию тебе данную, как оправдать доверие Господа Бога, излившего на тебя благодать. Прочитай — и найдешь все признаки истинного боголюбия, богоугождения. Прочитай и, сличив с собой, поймешь, что у тебя правильно, что нет. Читай Патерик и смотри на него, как в зеркало, и узнаешь, где начинается прелесть самообольщения и где она заканчивается, где начинается ясный разум и чем он продолжается, какое имеет завершение. И все это в гениально простых сюжетах, в которых нет, вопреки восприятию Александра Сергеевича, ни тени вымысла и примысла. А доказывается это тем, что сквозной нитью Патерика, чрез все его сюжеты, проходит самый любимый образ, к которому и далее будут прибегать великие писатели Земли Русской, это главная героиня русской литературы. Об этой героине Николай Бердяев говорил в конце XIX, может быть, начале XX века: «Русская философия начинается с могильного камня». Русские писатели проводят своих героев непременно через испытание смертью, которая, как известно, стирает все имиджи, срывает все маски, нелицеприятно обнажает правду, до поры до времени сокрытую и от нас самих, и от наших ближних, которые с нами общаются.

Так вот, с первых страниц Киево-Печерского патерика грозный лик вечности, примерно такой, как Командор Александра Сергеевича Пушкина в его маленькой, на самом деле, великой трагедии «Дон Гуан», входит в ваш внутренний мир. И даже если вы совсем не сентиментальный читатель, даже если вы себя причисляете к агностикам, то звук этих шагов не может не заставить вашу душу вздрогнуть. Потому что смерть с нами не шутит. Хотя мы можем, по недоразумению, до поры до времени с ней заигрывать. И это критерий истины. Писатели Патерика — Никон, Симон, Поликарп — сами трепещут Ангела смерти, приближение которого они ощущают и как бы видят глазами своих собратьев, начертанных в Патерике.

Что еще сказать в общих чертах об этом произведении? Если лень кому читать Патерик, нет времени — сейчас все пытаются студенты получить в кратком виде, называется это выжимка, жмыхи, с тем чтобы подготовиться к экзаменам, — предметов много, куда там история русской философско-религиозной мысли. Можете в трех словах сказать, что там, в Патерике, самое ценное? Я бы рад почитать, но глаза не воспринимают печатный текст. Я могу только в компьютере. И еще в абсолютной темноте, чтобы экран светился. Три слова, которые являются как бы тремя бороздками золотого ключика, Патериком открывается человеческое сердце. Это следующие слова.

Поликарп говорит о брате Афанасии — затворник Киево-Печерский. Этот брат Афанасий внезапно скончался. А так как он жил в пещере и не каждый день братия монастыря приходила к пещерникам, доставляя им воду или просфоры, некоторые питались через день, через два. Некоторые были из богатых, знатных. Например, Никола Святоша, князь Черниговский. И сидел он на воротах, видимо, в небольшом помещении, может быть, и на открытом воздухе. А до этого три года исполнял послушание в просфорне — мешки с мукой привозил, приносил, дрова колол. И к нему очень было большое внимание, к нему даже приходили родственники, потому что он оставил огромное состояние своим братьям, и многие от него как-то зависели в мирской жизни. А вот Афанасием никто не интересовался, потому что он был безроден и не имел ничего. Никола тоже отрешился от земных имений. Короче, умер, и никто о нем не знал несколько дней. Пришли братия с ним проститься, и вдруг дух его возвратился, он воскрес. Такие случаи всегда бывали, и в XX веке в том числе. Воскрес и, открыв глаза, куда-то в одну точку смотрел. Братия не столько удивились, как это он воскрес — Богу все возможно. Почитайте сюжет о Марке гробокопателе, тот имел благодать мертвых восставлять, хотя бы на время в них вновь вселялась жизнь, но не так просто, конечно, и не собственной силой. Но, будучи духовными людьми, они только его спрашивали: «Что там? Что ты там видел?»

Как сейчас некоторые либеральные старушки интеллигентные говорят: «Никто оттуда не возвращался, и никто не знает, что там. Поэтому вы мне, батенька, не вешайте лапшу на уши. Поживем — увидим. А вот не надо давить на психику проповедями». И бабушка моей супруги, когда я находился в стадии жениха и приходил домой, она училась на Большой Ордынке, в гимназии, имела пять по Закону Божьему, уже под девяносто ей было. Она говорила, беседуя со мной не без интереса — все-таки жених ее единственной внучки любимой, и искренне изумлялась: «Сколько живу на свете, первый раз вижу такого молодого человека». Я говорю: «Бабушка, ну как первый раз? Вы же помните священников, которые вам преподавали? — Да, такие были батюшки. Один был настоятелем храма Василия Блаженного — отец Стефан. Ну просто Иисус Христос. Такой был красивый батюшка. — Ну вот видите. — А потом после него был другой, отец Василий. У него были какие-то рукава широкие, да еще подвернутые. И батюшка ходил, преподавал нам сотворение мира. А мы ему сюда вот записочки клали. И я положу записочку, батюшка идет, рассказывает: "И бысть вечер, бысть утро, день третий". Дойдет до последнего ряда. А Маня, моя подруга, записочку и вынет. А свою положит. Батюшка возвращается, встает передо мной, а я ему говорю: "Отец Василий, а вот как это так? В третий день творения трава появилась, а солнце в четвертый день. Как же эта трава-то появилась без солнца?" А батюшка так встанет передо мной и говорит: "Лобадина…" (У нее старинная купеческая фамилия, ее бабушка владела зданиями на Малой Бронной, где сейчас синагогу выстроили.) И он так станет передо мной и говорит: "Лобадина, не богохульствуйте! Не богохульствуйте!" Вопрос батюшка называл богохульством, но ничего не объяснял, как эта трава выросла без солнца. Я запомнил это бабушкино недоумение. И сам, став учителем, ввел подпольные уроки — тогда нельзя было, в 84–85 году нельзя было закон Божий преподавать без последствий. И в семье одной девочки, папа которой потом стал священником, по-моему, потом за границу уехал с детьми, и девочке из первого класса преподавал частные уроки. За обед в этой семье. Денег я не брал. И спросил эту Мариночку — такую живую, бойкую девочку: «Марина, у меня к тебе вопрос». А мы с ней рисовали дни творенья — десницу Божию, лу��и, исходящие из этой десницы. И вот небо и земля, вот травка зеленеет, солнышко блестит на четвертый день. «Марина, ты мне можешь объяснить: как это — травка в третий день, а солнце в четвертый, а?» Она говорит: «Артемий Владимирович, ну это же так просто. Сам Господь все Собою освещал». И точно. Точно. Источник света необязательно в солнце только. Он и в северном сиянии может быть, а может еще и от десницы Божьей исходить.

И вот они спрашивали: «Что ты видел? Что там?» А тот только говорил: «Простите меня, братия, не задавайте мне лишних вопросов». И плакал непрестанно. Они к нему прицепились, как банный лист, вот эти иноки к святому Афанасию: «Нет, ты скажи, ты только скажи, и мы тебя больше не будем донимать. Что там? Что ты видел?» Он говорит: «Не испытывайте. Не испытывайте. Оставьте меня одного». А они все равно не уходят. Он говорит: «Я не могу вам сказать, что там. Но я вам могу сказать три главных вещи, которым всякий человек должен следовать, если не хочет он своей погибели». Они ему говорят: «Какие?» И он ответил вот эти три главных вещи, три предмета, которые могут быть эпиграфом для Киево-Печерского патерика. Он им так сказал: «Слушайтесь игумена» — то есть не проявляйте самоволие, не входите в клинч, в противоречие с начальством, живите в послушании. «Кайтесь в своих грехах» — где бы ты ни был, чем бы ни занимался, не проведи дня, чтобы не вспомнить прожитое, не взвесить на весах совести свою жизнь, не покаяться в прошлых грехах, ныне содеянных, не поплакать о грехах, которые, может быть, завтра с тобой приключатся. «И молитесь на всякий день, час и миг Господу Иисусу Христу, Пречистой Его Матери и святым Антонию и Феодосию Печерским». Ну последнее — это именно для почитателей Киево-Печерской обители, для ее насельников. Потому что дано обещание основателями, кто скончается и будет погребен в этом уделе, ради святых Феодосия и Антония будет помилован.

Ну еще добавил святой Афанасий: «Если уразумеете, как должно то, что я вам сказал: послушание по отношению к окружающим меня обстоятельствам; покаяние — это психологическое слагаемое, внутреннее твое устроение, и связь с Небом — всегдашняя молитва Господу, Богородице и избранным святым». Затворился. Попросил замуровать окошко. Ему привозили только через день приносили воду и просфору. И так он еще около 20 лет прожил и все время плакал, и плакал, и плакал, и плакал — такой был у него дар. И скончался в тишине, мире, покое, нетлением мощей засвидетельствовав о правильности курса им начертанного, ему открытого свыше там, за гробом. Вот она, религиозно-философская мысль древнерусской литературы. И где здесь, спрошу вас фантастика, фантазия, где здесь сочетание правды и вымысла? Думается, что сердце нас сразу удостоверит, обладая детектором лжи — совесть и есть детектор лжи, — что ни гранулы, ни крупицы вымысла, фэнтези, нынче очень популярного в жанре церковной беллетристики, мы с вами не найдем и не заметим.

Ну и последнее. Это все общая характеристика памятника, Киево-Печерского патерика. Мы говорили о русской идее единства Святой Руси — верности Божественному промыслу, предначертанию, воле Божьей. И эта верность проявляется в соборном противостоянии мировой тьме. При том, что это противостояние не столько внешнее, сколько внутреннее. Потому что многие из иноков претерпели страшную кончину. И как будто бы специально я вчера прочитал в рассылке в своем телефончике — афонская рассылка есть такая, и прочитал там поразившую меня цитату Паисия Святогорца, агиорита. Он пишет мирянину: «Если вы хотите, чтобы все ваши земные дела управлялись и текли в поступательном движении, хотите, чтобы все у вас получалось, вы возьмите в толк только одну мысль — мысль о смерти. И, в частности, еще привыкните к той мысли, что смерть эта может быть насильственной». Христос Спаситель. Насильственная смерть. Чуть только вы с этой мыслью сроднитесь, все у вас пойдет на лад. Все, что вы хотите, все у вас будет. Такое удивительное наставление старца Паисия.

Мы с вами молимся, между тем, о христианской кончине непостыдной, мирной. И герои Киево-Печерского патерика, один — Евстратий — был распят на кресте представителем мировой религии, отступившей от ветхозаветных предначертаний. Другой — Кукша — тоже был убит со товарищами, притом что он был миссионером. Третий — Никон Сухой — был половцами доведен до смерти практически, они его истязали много лет, желая, чтобы он привлек своих единомышленников и те выкупили его, а он не хотел. Они его и били, и топтали. В конце концов, когда он им сказал, что, если Богу угодно, Господь его Сам непосредственно из этого плена извлечет через три дня. И они ему икры подрезали, чтобы он не смог сбежать. А Господь его все равно по воздуху перенес. Может быть, Александр Сергеевич Пушкин и наш профессор это назвали вымыслом, фантазией? И оказался прямо в самой церкви Киево-Печерской Успенской, прямо на утреню, на полиелей — вот в кандалах, он был весь с загнившими, запекшимися ранами, приземлился и не хотел еще кандалы снимать. А ему игумен говорит: «Брат Никон, ну если бы Богу не угодно было твое освобождение, ты бы там так и остался гнить в этих кандалах. А коль скоро ты в них сюда прилетел, то, очевидно, и кандалы тебе уже не нужны». И он против этого логического построения ничего не сумел возразить, позволил себя освободить. Ходил с палочкой, потому что у него были искалечены ноги, а из кандалов этих были для алтаря сделаны какие-то подсвечники, какие-то, может быть, лопаточки кадила, уголек опускать туда, какие-то щипцы, еще что-то, металлические изделия для алтаря.

И вот мы говорим о том, что Киевский патерик, Печерский патерик отражает собой русскую идею, философию русского мира. И эта идея осуществлена в небольшом сообществе иноков, которые являют собою хоровод Христовых добродетелей, то есть Христовых совершенств, растворенных сердцем конкретного человека. И если посмотреть сверху на Киево-Печерскую Лавру, то мы вспомним, что это удел Богородицы на земле, удел, непосредственно связанный с Византийским царством. И отдельные повествования Патерика о том, как строилась Успенская церковь Богородицы, говорят нам о том, что Сама Матерь Божья во Влахернском храме, где помещены Ее святыни, Риза Богородицы, зримо, чувственно являлась сначала зодчим, затем художником, изографам — те, кто фрески пишут. Сама снабжала их золотом — чувственно, вещественно, пощупать можно было. При том, что эти греки, прибывшие в Киево-Печерскую обитель, принесли с собой золото, и в Антонии и Феодосии, принимавших эти дары, увидели тех, кому Царица — Она называла Себя Царицей, — это золото вручила. С изумлением видели, что ветхие старцы их встречают. И притом они принесли им весть, кто когда к Богу отойдет. Один непосредственно после построения церкви, другой — через три года. И через посредство Антония и Феодосия артели получали авансом стопроцентную плату. Притом Царица еще дала им на руки икону Успения Богородицы, принесенную греками сюда и ставшую главной святыней удела Божией Матери на Святой Руси. И вот эта эстафета, эта ниточка золотая — это непосредственные явления Богородицы, свершавшиеся неоднократно, и то что потом и изографы пришли с золотом, есть, конечно, факт, как бы мы сегодня сказали, геополитического плана.

При том, что выбор места совершался с такими исключительными явлениями, которые можно найти, как справедливо подмечает Поликарп инок, только в священных книгах Ветхого Завета. Никогда не было с такой славой и силой явлено Божье определение, когда три раза святой Антоний Печерский просит Господа Бога обозначить место построения храма Успенского. Матерь Божья сказала, что это должен быть храм в Ее честь, а зодчие не понимали, с Кем они беседуют, и говорят: «Так как, о Госпожа, мы назовем эту церковь?» И Матерь Божья смиренно говорит: «Богородицына церковь». И роса явлена на месте строительной площадки, а вокруг было сухо. Огонь снизошел с неба, впоследствии еще над этой церковью три столпа были явлены. И это действительно Святая Библия в контексте исторического пространства Святой Руси, это преемство от Ветхого Завета через Византию к Киевским холмам.

Интересно, что церковь разрушали много раз, много раз отстраивали, это главная святыня удела Божьей Матери в Киевской Руси. Может быть, это главная церковь Святой Руси в духовном отношении. Мы найдем в Патерике свидетельства о том, что Владимир Мономах, уже нами любимый и почитаемый, повелел своим преемникам именно по такому плану, чертежу, по таким размерам строить храмы в Ростове, в Суздале, в главных городах Святой Руси. При том что мерой, по которой отсчитывался периметр, и длина, и широта, и высота, (явилось) тоже не без чудесных обстоятельств, это опоясывание, золотое опоясывание, которое принесли не греки, но которое принес варяг, норманн с Севера. Кто уж он там был, норвежец или швед, не сказано. Варяги, из варягов в греки. И ясно только по тексту, что он был латинянин — не много похвал в Киево-Печерском патерике латинскому исповеданию. И знаменитый ответ Феодосия Киево-Печерского о том, что есть латинство, нужно бы знать для порядка современным православным богословам с их филокатолическими настроениями. Уж Феодосий Печерский, которого Бог слышал, богословской неточности в формулировке не допустит.

Так вот этот Симон-варяг принял Православие, уже познакомившись с Киево-Печерскими отцами, а принес с Севера опоясание — золотой пояс, которым была прикрыта нагота Спасителя, изображенного на Распятии, на латинский манер, то есть весьма натуралистично и чувственно. Разные обстоятельства были, почему он это сделал, но только Бог открыл ему волю, что если это опоясание и венчик золотой и еще ожерелье было, какой-то декор на фигуре Спасителя, он принесет Антонию и Феодосию, и ему было открыто, этому варягу, что его жизнь завершится в обители, то спасется и он, и все от него происходящие поколения. Почему он, застигнутый бурей, каялся в своем промедлении, эту волю выполнил.

Так вот эта церковь разрушалась много раз, много раз отстраивалась, и мы с вами являемся свидетелями удивительного события. Там, в Малороссии, избе, открытой всем ветрам, вот сейчас там готовится тайный проект, он уже стал явным. Если не слышали, я вам сообщу, что планируются расколы, безблагодатные расколы. Филаретовский раскол — он именует себя патриархом, а лишен не только сана священнического, но и монашества, власти сейчас задумывают ввести в лоно благодатной Православной Церкви, но при этом очень сильны тенденции ухода из Московского Патриархата. Упраздним все вот эти расколы, сделаем единым Православие на Украине, но при этом от Москвы подальше. И сейчас очень в Киево-Печерской Лавре большие волнения, потому что духовенство на этой демаркационной черте спотыкается — одни за, а другие против. Одни понимают, что судьбы Церкви неделимо связаны с всей полнотой Русского Православия, а другие не видят в этом ничего опасного. Ну, будем надеяться, что харизма Святейшего Патриарха Кирилла, а прежде Божий промысл каким-то образом помогут с этой напастью справиться.

Как бы то ни было, возвращаясь к Патерику, мы скажем, что вот эта философия русского мира, единства верных Христу пред мировой тьмой, единство, явленное в Киево-Печерской общине преподобных монахов, это еще и свидетельство Божьего избрания, избрания Богородицею этой святой земли. Здесь очевидна идея преемства от Византии, почему Киев становится Матерью городов русских, а не просто каким-то знатным градом. И таким образом, в самых простых сказаниях мы имплицитно, то есть за текстом, мы с вами найдем эти символы, знаки, черточки, указания, что же являет собою жизнеописание иноков, которые умереть были готовы, отдать себя на растерзание зверям и разбойникам, но только не выйти из этого удела, являющегося, конечно, образом Вселенского Православия, ковчега Матери Церкви, в котором пребывая только и можно избегнуть потопления.

И в завершение нашего с вами размышления теперь обратимся хотя бы кратко к самим судьбам, к самим жизнеописаниям, к портретным характеристикам святых. Я повторяю свою мысль, что эти портреты написаны с такой безыскусностью и простотой, восхитившими Александра Сергеевича Пушкина — а он-то знал толк в словесности, — что единожды, даже невнимательно, пробежавши по этим страницам, мы вдруг с удивлением обнаружим, что в нашем сердце эти образы витают, наполняя душу какой-то неотмирной тишиной, радостью. От них веет чистотой, смирением, кротостью, мужеством, мудростью. Эти образы как будто являются проводниками благодати Божией, вас приподымающей над скучными песнями земли, над суетным житейским морем. Конечно, читая эту книгу, вы прежде всего уязвляетесь красотою иночества как Богом дарованного модус вивенди, образа жительства, ангельского образа, в котором все вышестественно. При том что человеческие усилия должны быть направлены ко Христу, но плод этих усилий — вышеестественное состояние, не осуществляемое только потугами человеческого воления и мышления. Если бы Александр Сергеевич Пушкин тогда, когда читал Патерик, был хорошо знаком с практической философией монашества, он бы, конечно, не удивлялся обилию чудес, того необычного, неведомого, вышеестественного, чем заполнены эти страницы — там, где хочет Бог, побеждается естества чин. Сам Господь, дав нам уставы земной жизни, действует поверх этих уставов, когда хочет. И хотя мы с вами не монахи, не чернецы, как говорили в старину, но, оборачиваясь на прожитые годы, сами вспомним явные чудеса, которые имели место в нашей жизни, которые мы воспринимали как Божий перст и не что иное, не какое-то пошлое совпадение и случайность.

И когда мысленно обозреваешь все эти тридцать пять, сорок биографий, вы видите, что это калейдоскоп, впрочем, не хаотический, а очень искусно составленный, отдельных талантов, Божьих добродетелей, совместить которые в себе не может отдельно взятый человек. И это чудо Церкви, где каждый из нас находится или занимает свою нишу, и каждый из нас, взятый сам по себе, глубоко несовершенен, ущербен. Но если мы привьемся, как черенок, к древу Матери-Церкви, ущербность будет прикрыта Божьей благодатью, и в каждом из нас засияют, аще Богу угодно и нам спасительно, те или иные таланты — один, много — два, в виде исключения — три. И мы созерцаем иноков первого, второго, третьего поколения Киево-Печерской Лавры как людей, связанных между собою единым жизненным периодом, субординацией — есть старшие, есть младшие, при том что каждый сияет своими гранями, являя собою такую драгоценность. И заслуга трех писателей Киево-Печерского патерика в том, что они выложили перед нашим изумленным взором на черном бархате эти бриллианты.

Но уже поражает начало — начало принадлежит преподобному Нестору, — сказание о черноризцах. И поражает именно современного человека, который тянется к эксцентрике, его все одиозное — ну, молодежь, по крайней мере, привлекает: чем больше рекламы, чем больше иллюминации, чем болезненнее выражение индивидуальности — для этого можно хоть пол черепа себе снести, если не выкрасить в зеленый и оранжевый цвет, побольше натыкать в себя каких-то металлических предметов, обнажить не только пупок, но и то, что сзади у нас, вот намозолить глаза, хотя бы и ценой юродства, главное attract attention — привлечь внимание. И вот иноки печерские не имеют такой нужды. Во-первых, потому что они об этом и не думали, а во-вторых, потому что они жили в таких экстремальных обстоятельствах, что и не требуется больше ничего. Как Иоанн Многострадальный, зарывший себя в землю и несколько лет живший в таком положении. А Исаакий, с которого начинается повествование Нестора Летописца — он попросил принести ему шкуру козла, еще влажную, и прикрылся этой шкурой, и она на нем засохла намертво, и он в таком коконе пребывал. Но эта шкура козла, к сожалению, не защитила его от демонического воздействия, которым он был прельщен и плоды которого были явлены в параличном расслаблении. При том что не только его двигательные, опорные функции были поражены, но он находился в ментальном расслаблении, что не мог три года научиться есть. Его братия подкармливали, но Антоний сказал, святой: «Положите перед ним хлеб и пусть он сам научится есть, иначе он не выживет». И несколько месяцев вот он так смотрел в одну точку, и у него сигнал ментальный не срабатывал, что нужно взять хлеб. Голод все-таки не тетка, он живой человек, и мало-помалу он как-то, запахом влекомый, стал кусать этот хлеб зубами, а потом потихонечку научился брать его в руки. Вот такое было последствие — энтропия, разрушение всех функций — первой, второй сигнальной, какое-то невротическое поражение, не говоря о костно-мускульной системе. В общем, так интересно читать, что не нужно никаких внешних эффектов, никакого монтажа, никакого фотошопа, без чего сейчас не обходится искусство, никаких инсталляций. Не нужно поражать воображение читателя. Вот я сегодня эту книгу прочел за полдня и закончил сейчас в алтар��, покуда мы не завершили молебен.

Но не это поразительно, не внешняя фактура и не драматичность сюжета. А поразительно другое. Я вам позволю себе прочитать эти пять строчек, которые, на мой взгляд, самые удивительные во всем Патерике. Вот они: «Одни были крепкие постники, другие подвизались в бдении, иные на земных поклонах, иные постились по дню и по два, иные ели хлеб с водой». Вот ко мне сейчас подходят, между прочим, христианки — мужчины с этим не подходят, а дамы подходят, москвички коренные: «Батюшка, хочу наложить на себя особый пост. Вот этим Рождественским постом благословите на кипяток и просфоры. — Ольга Петровна, а сколько просфор в день вы хотите съесть? — Ну, для поддержания силы. Сколько Бог даст». Ну надо все-таки немножко соображать, что мучное, в избытке употребляемое (а на третий день вы уже и десятком просфорочек можете не ограничиться, если они маленькие) мучное упадет вам в желудок — ну хорошо, кипяточком зальете. Но то, что у вас начнутся проблемы в гастроэнтерологическом тракте от просфор, это однозначно. И поэтому, если кто хочет особо поститься, если мозг не вынесен неизвестными, то никакого мучного. А вот мед, лимон и чай. И даже есть рецептура: пол-литра чая черного хорошего, залить туда еще стакан-полтора свежевыжатого лимонного сока. «Батюшка, это же кислота!» Это не кислота, а щелочь, она не повредит. И еще заедать всё медом. А в горячий чай мед не класть. Потому что если мед полагается в кипяток, то из него выделяются какие-то не шибко полезные фракции, которые будут воздействовать негативно, а вот заедать — хорошо. И если вы этот литр напитка или там восемьсот грамм выпьете с медом, то у вас будет энергия не холмогорской лошади, а Пегаса, крылатого существа. И вы будете скакать и прыгать, и летать до двенадцати ночи. А когда вам покажут какую-нибудь морковную котлету, вы фыркнете, потому что абсолютно насыщен организм, такая энергетика.

Ну, это я отвлекся, мы уже заканчиваем, свою мысль я доведу до конца.

«Иные постились по дню и по два, иные ели хлеб с водой, иные одну вареную зелень или одну сырую». Вот это все, конечно, замечательно. Ну, о себе только скажем: кишка тонка. Не до жиру, быть бы живу. А вот то, что дальше — это еще недостижимее, хотя гораздо прекраснее первого.

«И жили все в постоянной любви». Вот это, дорогие друзья, самое удивительное и интересное. А потому что время от времени проявить любовь — да, конечно. «Батюшка, вы знаете, ваш рассказ о Киево-Печерском патерике меня так вдохновил, что я, будучи цветочницей, хочу подарить вам миллион алых роз. Не отвергайте, пожалуйста. — Да нет, конечно. Мы украсим все наши пять приписных храмов вашими розами». Но постоянная любовь, неизбирательная притом — это совсем другое. И здесь все дальше описано и повторяет Деяния евангелиста Луки и другие произведения послеапостольской эпохи, Деяния мужей апостольских.

«Меньшие покорялись старшим и не смели говорить перед ними». Тут на самом деле вот в этой религиозной философии каждая строчка — материал для целого экскурса.

«Но все делали с покорностью и с великим послушанием». Сейчас этого нету вообще. Нету.

«Также и старшие имели любовь к меньшим, научали и утешали, как детей возлюбленных». Тоже нету. Сейчас только философия любимчиков и спонсоров. Вот спонсоров можно поучать бесконечно.

«Если брат впадал в какое-либо прегрешение, другие утешали его и по великой любви своей епитимию разделяли трое или четверо». Один согрешил, а еще трое или четверо впрягались в несение епитимии.

«Такова-то была любовь между братией и такое великое воздержание. Если какой-нибудь брат уходил из монастыря, вся братия сильно печалилась о том. Посылали за ушедшим и, призвавши в монастырь, шли к игумену, кланялись, просили за него и принимали в монастырь с радостью. Такие то были любящие, воздержанные постники». Вот это прелюдия, которая предваряет собою интереснейшее жизнеописание.

И самое последнее. Я говорил о том, что здесь россыпь бриллиантов, здесь таланты, сосредоточенные по два, по три, по пять в отдельно взятом иноке. И то, что мы с вами читаем в книгах духовно-нравственного содержания, книгах по аскетике, борьбе со страстями, здесь представлено в образах. Образы эти словесные и в лучшем смысле слова художественные — то есть художественно выписанные, хотя без всякого примысла и фантазии. И когда к священникам сегодня подходят и говорят: «Батюшка, меня не оставляет блудный бес». Один мальчик такой двенадцатилетний, мама за него ходатайствовала: «Блудный бес моего отрока мучает, не скажу вам каким образом. — А можно с мальчиком поговорить? — Можно». Оказывается, мальчик через телефончик насмотрится всякой пакости, а потом по ночам блудный бес его терзает. Не могу при женщинах рассказывать, каким образом. А ты почитай, милый, сказание об Иоанне Многострадальном и сказание о Моисее Угрине, которого гордая полячка добивалась, соблазняла. Выкупила его из рабства, дала ему свободу, обнимала, целовала, ласкала, а он только ей говорил: «Не добьешься. Не получишь ничего». Она, испробовав все, его повелела оскопить, и он чуть не умер. Но потом гнев Божий постиг эту гордую полячку, а он с палочкой притопал в Киево-Печерский монастырь и жил там в сиянии Духа Святого, Ему молятся об избавлении от блудных образов и нехороших ощущений, которые иногда сами собою, а иногда не сами собою как-то нас донимают не вовремя. И таким образом, одно житие уврачевывает, показывает направление борьбу с блудным бесом, другое — с сребролюбием, третье — с высокоумием, четвертое — с унынием, пятое — с прелестью, восьмое — с чревоугодием. И мы видим, что это учебник по аскетике в лицах и фактах. А стало быть, литература самая насущная, самая популярная, самая актуальная и, конечно, самая правдивая.

Я думаю, что на этом мы вынуждены с вами завершить сегодняшнее собеседование. И, к сожалению, у нас за бортом остались конкретные биографии, но думается, что все желающие, кто давно читал или никогда не читал Патерик, сами смогут составить себе о нем удовлетворительное представление.

В следующий раз, дорогие друзья, живы будем, с вами прикоснемся к литературе уже следующего исторического периода — это тоже древнерусская литература периода татаро-монгольского ига. Это скорбная, трагическая лира писателей, которые оплакивали Русь порабощенную, Русь плененную, Русь разоренную. Это именно жанр плача, основа которому библейский плач пророка Иеремии на развалинах Иерусалима. Несомненно, тема религиозно-философская, потому что, скорбя о погибели Земли Русской, писатели, как древние иудейские пророки Израиля, осмысливают историю от альфы до омеги, смотрят в будущее. И для нас это, конечно, очень интересно, потому что сегодня Россия, как я услышал по радио, задумалась и стала, по мановению чьей-то палочки, обсуждать такой необычный вопрос, и целых 30% — еще неизвестно, правду сказали или нет, — вдруг вспомнили о батюшке-Царе. В этом что-то мистическое имеется.

Помолимся. Достойно есть…