Лекция цикла «История русской религиозной мысли». Российский Православный Университет. 23 декабря 2013.

«Повесть о Петре и Февронии Муромских», написанная в XVI веке Ермолаем-Еразмом, — история великой любви, которая терпит искушения и злоключения, но побеждает и саму смерть. Святые супруги являют образ гармоничной семейной жизни, малой Церкви…

Дорогие друзья, мы с вами продолжаем наш курс по истории религиозной и богословской мысли в России. Позади у нас остается XIV век с житием преподобного Сергия Радонежского, о котором мы говорили в прошлый раз и которое, житие, отразило новую эпоху становления Русского царства после тяжких времен пленения Золотой Ордой, отмеченных замечательным житием святого благоверного князя Александра Невского.

XVI век будет у нас с вами в центре внимания, и в следующий раз мы будем изучать уклад семейный, патриархальный уклад семейной жизни на Святой Руси — «Домострой» протоиерея Сильвестра, московского протопопа, сподвижника митрополита Макария, даровитого писателя, произведение которого на многие столетия определит и уклад семейной жизни, и самосознание супругов. Очень интересно в наше время изучать «Домострой», о котором, как правило, никакого представления не имеют те, кто его не столько цитирует, сколько упоминает. И у нас сегодня «домостроем» называют совершенно некстати введенные в оборот обычаи и повадки от золотоордынских времен, отчасти через вторжение уже последующих мусульманских татарских полчищ, черты деспотического главенства мужа над женой и женами. «Домострой» — совершенно иное произведение христианской культуры, которое вполне отражает идеал христианского супружества, не имеющего ничего общего ни с каким угнетением, подавлением личности супруги в семейном союзе.

Но по порядку сегодня мы обращаемся к одному из самых загадочных, интересных литературных произведений XVI века. В середине XVI столетия заметный автор Ермолай-Еразм — таково его полное имя, в конце 40-х годов, на основании устных преданий, витающих в Муромской земле, создает «Повесть о Петре и Февронии Муромских». Сам Ермолай-Еразм был псковским священником. Впоследствии, как бы мы сегодня сказали, сделал замечательную карьеру — стал протопопом дворцового собора Спаса-на-Бору в Москве. А это ведь древнейший храм Москвы (к сожалению, уничтоженный товарищем Кагановичем и его соратниками), откуда пошла есть наша Москва, златоглавая, белокаменная. Находилась эта церковь рядом с Кремлевскими стенами. Впоследствии белый священник Еразм-Ермолай принимает монашеский постриг. Видимо, принимает имя святого Еразма, будучи прежде Ермолаем. А повесть эта написана не потому, что ему так захотелось, вспомнить о событиях XIII столетия (жизнь святых Петра и Февронии относят к первой трети XIII века — то есть они у нас современники святого благоверного князя Александра Невского), а потому что свершилась канонизация. Очевидно, благодаря деятельности русского книжника, митрополита Макария, духовного опекуна и воспитателя Иоанна Васильевича Грозного, в 1547 году были причислены к лику святых первые супруги княжеские, муж и жена, Петр и Феврония, Давид и Ефросиния в монашеском постриге.

Замечательно, что, входя в наш храм святого Иоанна Богослова, слева мы обретаем икону и большую частицу мощей святых Петра и Февронии и имеем возможность испрашивать пред этой иконой благословения на начало или продолжение семейной жизни. Замечательно, что во многих храмах не только столицы, а России находятся большие или малые частицы, отъятые от мощей святых Петра и Февронии, вторичное обретение которых тоже можно рассматривать как явное чудо. Находятся они в Муроме, куда сегодня едет молодежь в поисках благословения небесного и самоопределения в этой земной жизни. И вместе с тем, это второе обретение мощей — можете посмотреть в интернете, как это все происходило чудесно, они были извлечены из музейных подвалов и застенков, опознаны, атрибутированы и водворены на Муромском столе, в городе Муроме, где они княжили. А город этот славен для нас еще и селом Карачарово, где жил и трудился, как сейчас бы сказали, святой Илья Муромец. Вторичное обретение их мощей свидетельствует о подлинности, действительности их подвига, который, как мы видим, на основе канонизации XVI века, никогда не ставился под сомнение русскими людьми. Хотя до сих пор светские писаки-бумагомараки, которые ненавидят любовь и верность и обсмеивают учреждение этого праздника верной супругой Светланой Медведевой, говорят о легендарности и мифичности празднества, подвергает сомнению решительно все, даже вот само обстоятельство, что падает день их памяти на Петровский пост: мол, какая тут супружеская верность, когда постом монахи не разрешают семейной жизнью жить парам. Все это, мол, выдумки мрачного средневековья. Но что же делать, если они скончались в один день, в один час и в один миг, именно по старому стилю 25 июня, как они о том просили Господа и как дал им Бог. В соответствии с дорогим для нашего сердца сказочным выражением: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». И нисколько нам, просвещенным верой и любовью ко Христу и Его святым, не мешает поклоняться во Христе этим чудным образцовым супругам, самые имена которых являются символом супружеской любви, делающей соединенных ею людей более счастливыми, чем они были до того, до обретения друг друга в земном союзе. Нисколько, повторяю, поклонение подобающее святым Петру и Февронии, не затрудняется теми элементами фольклорного, сказочного характера, как бы сказали, мифологического характера, который входит, интегрирован в самый текст «Повести о Петре и Февронии».

Мы не можем назвать это произведение житием, как можем назвать житием одно из ранних княжеских повествований о святой Ольге, также славившейся, как и позже Феврония, необыкновенной мудростью, смекалкой, проницательностью, едва ли не прозорливостью. Не можем даже назвать исторической повестью, как мы назвали «Сказание о святом Александре Невском». Именно благодаря контаминации — то есть смешению были и небыли, не могу сказать вымысла. Специалисты выделяют, собственно, три сюжета, которые соединены в эту бытовую повесть — так специалисты называют чрезвычайно популярное в русском народе «Сказание о Петре и Февронии», о популярности этого литературного памятника можно судить по количеству списков и в позднейшие эпохи появлявшихся и составлявших часть настольного чтения, а лучше сказать, домашнего чтения в русских семьях всех сословий.

Один из этих сюжетов — это повествование о каком-то летающем злодышащем, огненнодышащем змее. И в первой части нашего повествования мы найдем сказ о его зловредных проделках. Он принимал образ брата святого Петра — тогда это был князь, царствующий князь Павел Муромский. И принимая образ князя, окаянный этот змей подольщался к бедной его супруге с какими-то нечистыми похотливыми намерениями. При том, что она, как можно судить из намеков… Не слишком страшный этот сюжет, нет? Она понимала, с кем имеет дело, но подпала под его обаяние. А по-славянски «обаяние», «обавание», «очарование» — это злые демонические чары, воздействие, какое-то пленение, помрачение ума и сердца. Ходившие в княжеский терем видели самого Павла, мирно беседовавшего с супругой, был человек ласковый, общительный и не подозревавший ничего дурного. Петр, брат Павла, из жалоб своего царственного сродника узнает, что дело нечисто, страшно — речь идет о каком-то посещении инфернальном и получает уведомление, что именно ему, Петру, надлежит разрушить это коварство змея. Об этом мы еще скажем.

Сюжет как бы сказочный, но вот мы, священники, исповедуя людей, знаем, что он достаточно реалистичен. Реалистичен, потому что до тех пор, пока не очистятся человеческие сердца от страстей гордости, похоти и гнева, они могут терпеть различные искушения. И речь идет безусловно не о фантастических иудейских хульных выдумках. И если, может быть, вы в курсе, то Талмуд — извращенное понимание Ветхого Завета, содержит в себе мрачные и бесоподобные суждения о том, что Люцифер, падший ангел, согрешил с Евой и произвел от нее потомство — сплошные фантазии и богохульства, заквашенные на похоти и гордостном извращении Богооткровенного повествования. Нет, речь идет, конечно, не об этом, а о действии самой страсти в мечтательной сфере. И сегодня наше бедное подросшее, переросшее поколение через компьютерные штучки и приспособления творит такие дела, о которых срамно есть и глаголати. Эти виртуальные возможности губить свою душу настолько могущественны и страшны, что духовники, священники получают даже от подростков свидетельства, кто их, бедных, посещает и как они себя растлевают на корню, не выходя из собственного дома. То есть для нас, жителей Московского княжества XXI века, вот этот элемент мифологический, представлявшийся каким-то разгулом фантазии в XX веке туповатым литературоведам, оказывается вполне реалистичным.

Второй сюжет, интегрированный в эту повесть — о мудрой деве. Собственно, это и есть жительница лесов, Феврония, образ ее прекрасен и таинственен. Только известно, что ее родители — древолазцы, то есть охотники за медом диких пчел. Они отсутствуют в сцене знакомства с Февронией княжеского слуги, юноши, пораженного ее премудростью. Речь Февронии настолько поразительна, она имеет притчевый характер, нуждается в истолковании. При том, что Феврония прибегает не только к загадкам — а это вполне характерно для древности, вспомним загадки царя Соломона, обращенные к царице Савской, как бы сокрытая мудрость, которая выявляется с великим трудом и поражает людей, вникающих в эти извития словес. Но святая Феврония еще и прибегает к символическим действиям. Она дает понять князю, насколько она семи пядей во лбу, как бы мы сказали: «ее на мякине не проведешь». Она дает понять князю своими мудрыми ответами через определенные действия, посылки, подарки ему направленные, насколько она независима, самостоятельна, самодостаточна и, в конце концов убеждает князя выполнить условия, поставленные самой Февронией. Она обладает знаниями медицинского характера, врачует, она народный врач, она древний представитель народной медицины и доставляет князю освобождение от каких-то болезненных наростов и лишаев, охвативших все его тело после убиения этого злокозненного змея — предыдущий сюжет.

И вот эта дева, живущая в лесу, юная, невинная, чистая, прекрасная, с христианским самосознанием, но при этом она плоть от плоти и кость от кости своего древнего славянского племени, имеет очень большую художественную силу. Даже вот современные оккультные писатели прибегают к этому художественному архетипу — «Анастасия», сейчас даже такая есть секта. И некоторые юноши, совершенно заочно познакомившиеся с этим литературным образом писателя башковитого и знающего, как эксплуатировать эстетические потребности современного человека и как заинтриговать его, создает такой образ лесной леди, пери, лишенный, впрочем, всякого христианского субстрата, но более отражающего темное, языческое самосознание современного обывателя, пользователя, смертельно скучающего по романтике, по таинственному, по чему-то, что могло бы вывести его мысли из душного города, из напичканного жидкими плоскими компьютерами интернет-кафе.

И, собственно, историческая часть, свидетельствуемая мощами святых Петра и Февронии, всеми устными преданиями о правителе и его супруге. Правителе единодержавном. Замечательно, что правление князя в Муроме именуется самодержавством. Он независим ни от каких партий, он не является ставленником никаких группировок, у него нет никаких тайных или явных договоров с теми сословиями, которые могли бы вывести наверх социально-политической лестницы свою креатуру. Он Богом поставленный правитель, конечно, представитель родовой аристократии, сделавший такой удивительный, такой странный выбор внесословного характера, женившийся на простушке, как говорили во времена Михаила Васильевича Ломоносова и, может быть, столетием ранее, на представительнице «подлого» сословия, низкородной Февронии, ставшей княгиней и в некотором отношении оставшиеся духовным лидером в семье, в этой княжеской чете.

Необычайность этой повести заключается в очень светлом образе этой муромской княжеской семьи. Любовь между ними действительно всепобеждающая. Она терпит страшные искушения, испытания, злоключения, но оказывается сильнее самой смерти. Потому что, скончавшись, как вы слышали, в единочасии, они были погребены — князь внутри города, Феврония вне города, в Вознесенском женском монастыре. Никто не собирался исполнять их последнюю волю, священную волю святых людей. И силой Божьей и раз, и два их тела, нетленные тела, мы свидетели чему, оказываются соединенными по смерти в том самом гробе, который они изготовили для самих себя, и подобного чему никогда не было на Руси, и не знаю, были ли аналоги в византийской истории. Житие упоминает тоненькую перегородку, которая нарочито разделяла два отделения единого гроба. Замечательна идея повести о том, что супружеская любовь сильнее смерти. Не только земное единство декларируется, но и посмертное единство, конечно, чуждое уже плотских моментов. Единство сынов, сына и дщери Божией, которые как ангелы на небеси, но, так сказать, взявшись за руки, воспевают Триипостасное Божество. Собственно земной подвиг супругам и дан для того, чтобы выковать это вневременное мистическое единство, единомыслие, полный ход и развитие которому будет дано уже по кончине. Ибо устремления на земле — мысли, помыслы, чувства, начинания были связаны единым мотивом прославления имени Божьего.

Вот из этой повести становится ясно, почему Церковь категорически не видит брака и не благословляет своих сыновей и дочерей на связь с людьми, чуждыми Церкви — язычниками, иудеями, магометанами. Как бы ни были они хороши в личностном аспекте, как бы ни выказывали свою земную любовь, но они не возводят очей к небу, у них нет понимания смысла жизни в очищении сердца от страстей и стяжании Божьей благодати. Они не склоняют главы пред Христом, который и венчает супругов, принесших обеты взаимной верности и любви раз и навсегда. А значит, если налицо разнонаправленность стремлений, векторы волеизъявления направлены в диаметрально противоположные стороны, то биология, плотская любовь и влечение не заслуживают большого внимания и уважения, ибо все преходит. И то, что сегодня кажется прочным и основательным, завтра воспринимается как иллюзия, что и доказывает нам жизнь, когда люди сходятся и расходятся, соединяются и отталкиваются друг от друга, по закону Ньютона, действие равно противодействию. Это почти неизбежно там, где наличествует духовное разномыслие там, где помрачены и дух, и душа, и только кипит страстями наше бренное тело.

Очень хочется сравнить нашу «Повесть о Петре и Февронии» с повестями о great love — великой и большой любви различных времен, народов и эпосов. Действительно, вот филологам представляется такая возможность, они по долгу службы знакомятся со всем кругом мировой литературы, а она, как вы знаете, не избегает этой вечной темы, начиная еще с античных времен. Орфей и Эвридика классический тому пример. На Западе — Тристан и Изольда, раннее Средневековье, Франция, Зигфрид и Брунгильда — северогерманский эпос, впоследствии давший реплику переосмысления в романтическом творчестве Вагнера, творчестве, имевшем уже оккультный характер. И сколько таких основополагающих для национального самосознания того или иного народа сюжетов можно перечислить, на которых воспитывались десятки поколений в соответствии со своим фено-генотипом, особенностями местного характера. Но во всех этих сюжетах наличествует главный критерий: любовь жертвенна. Наименование любви заслуживает то служение, которое имеет главным своим мотивом самоотдачу. Любовь не приобретает, а отдает. Любовь желает любимому истинного блага, и в этом желании любящий готов даже на смерть.

Вот почему такие повести, включая и сказочные сюжеты, лишенные, собственно, намеков на телесную любовь — Иванушка и сестричка его Аленушка, Кай и Герда. Вот почему эти сюжеты имеют в хорошем смысле магнетическую силу, они ложатся на ум и сердце не только детей, но и взрослых. Они прекрасны, потому что, как говорят философы, индивидуум становится личностью, когда личность человеческая идет ради высокой идеи супротив собственной природы. Жертвенность простирается у нас, по евангельскому завету, до смерти за други своя, отказывая своему личностному бытию, личность утверждает собственное бессмертие в Боге. И человек в ту меру проясняет в себе образ Божий, его лицо становится ликом, в какую меру он истребляет собственную личину, эгоизм, себялюбие. А ведь эти эгоизм и себялюбие запросто уживаются и с влюбленностью, и с плотской любовью, которая у современных недолюдей называется sexual relations, sexual pleasure — чувственное удовольствие, больше ничего. Она даже теряет лицо, она просто партнерша. Речь идет ни о чем ином, как использовании друг друга в качестве муляжа, а высшей ценностью земного бытия и являются эти какие-то джоули плотского чувственного удовольствия. Никто не против радостей семейной жизни, но никогда в истории христианского самосознания культуры они не абстрагировались, из них не делалась вытяжка, они не рассматривались как нечто самоценное, но они всего лишь прекрасная листва, скрывающая под собой плод, цель супружеского бытия. Плод любви — это дети, цель — спасение души, а не возгревание в себе определенных эмоций низшего, временного вещественного характера.

И вот, возвращаясь к нашему повествованию, однозначно можно сказать, что это история большой, великой любви, история, по существу, чуждая всякого вымысла, историческая… Историчность фабулы несомненно, и явилась такой красной шелковой, а может быть, золотой ниточкой, которой связывались и поныне связываются сердца любящих друг друга православных людей. И замечательно, что в нескольких городах мы уже найдем, как, например, в городе, выстроенном Иваном Васильевичем Грозным… Знает ли господин Павел Лунгин, что Иван Васильевич Грозный построил 70 городов. Не для себя, а для Руси — 70 городов. Казань, например. И в одном из таких городов, который называется Царевококшайск, по-современному Йошкар-Ола, мы в центре этого города находим сегодня просто Китеж-град. Китеж-град — это произведение, оперное произведение, в основе которого лежит фабула о Петре и Февронии. И в центре этого чудного, современного памятника российской, русской, конечно, архитектуры находится замечательная скульптурная группа Петра и Февронии на огромном озере, в центре этой городской композиции находящемся. И замечательное новаторство архитектора: Петр и Феврония стоят на берегу в княжеских одеждах, смотрят друг на друга ласково и с любовью, а под ними и в единстве с этой двоицей святой — лодка, баркас, все это из меди сделано. И лодка уже на воде — образ жизненного плавания по житейскому морю. И супруги только что повенчавшиеся — а сейчас все уже знают о том, какова сила и смысл венчания для крещеных людей, и обязательно там фотографируются, сев вот в эту лодочку под сенью святых Петра и Февронии. И далеко не единственная эта скульптура у нас в городах России.

И таким образом утверждаем, что для русского человека, для русского мира, для нашего Отечества святые Петр и Феврония — это и символ гармоничной семейной и супружеской жизни, малой Церкви, это и небесные патроны, живые покровители и ходатаи за супругов. Это путеводные звезды, в самую бурную ночь которые можно видеть на духовном небосводе, призывать их имена, прося о том, чтобы Сам Господь Своим перстом указал какому-нибудь студенту, указал бы где-то в подмосковном лесу вот такую девушку с большими глазами чистыми, с ясным умом, рукодельную, которая бы хранила себя для него, но не сразу приняла бы его предложение, а может быть, и испытала, чего он хочет, что ему нужно. А ведь все это можно распознать, если Бог не обделил серым, а лучше сказать, фосфоресцирующим веществом. Это особая тема для беседы, но секрет нужно раскрыть: если он в центре своих переживаний сердечных ставит местоимение «я», вот тут нужно прислушаться: «Ты мне нужна… Я без тебя умираю… Приди ко мне, не уходи… Не могу и секунды прожить без тебя — я-я-я-я». И вот это «я-я-я-я-я» оборачивается впоследствии чудовищным эгоизмом, потому что нет ничего более вертлявого, переменчивого, как ветер мая (а по-индуистски «майя» — это иллюзия видимого мира, какая-то игра), чем наше эго, которое само не знает, чего, кого оно хочет сегодня, завтра, послезавтра.

Можно ведь и иначе признаваться в своих нежных чувствах: «Был бы счастлив послужить тебе». Или как молился Товия, сын Товита, когда вводил в опочивальню свою суженую. Тоже там был не змий, а Асмодей — дух, который каким-то образом умерщвлял претендентов на руку Сарры. Тоже бы, наверное, литературоведы советского времени назвали бы мифом. Ничего подобного. Церковные писатели говорили: почему было попущено злому духу умерщвлять ее предыдущих женихов? В силу их не беспорочности, какие-то у них были темные дела за душою, и поэтому лукавый имел над ними силу. А вот Товия юноша был такого беспорочного, примерного поведения, пользуясь покровительством Архангела Рафаила, он скрутил этого Асмодея, прогнал его, точно так же как целомудренный Петр в нашем сказании поразил змия огнедышащего каким-то мечом Агрика. А меч Агрика — меч-кладенец (наверняка не одна литературоведческая диссертация была защищена на тему этого меча Агрика) был обретен под плинфой — плиточкой изразцовой в алтаре древнего храма муромского. Сам Бог указал ему, где этот меч погребен. И вот этим мечом он и нанес змию удар, предварительно убедившись, что это не брат его Павел, а как раз оборотень. И кровь змия, какая-то гадкая, холодная кровь коснулась Петра, от чего проказа, какие-то неизлечимые лишаи покрыли все его тело — месть диавола.

Если бы я с детьми разбирал «Повесть о Петре и Февронии», то, конечно, в связи с Агриковым мечом говорил бы об имени Христовом. Имя Христово — это обоюдоострый меч. Обрести его не так просто в своих устах, в своем сердце, а оружие смертоносное. По слову Иоанна Лествичника, разить супостатов должно призванием имени Христова. У нас в нашей истории религиозно-философской мысли на срезе XIX — в начале XX века писались целые труды. Один из них, капитальнейший труд, так и назван «Философия имени», принадлежит Алексею Федоровичу Лосеву, знаменитому историку религиозно-философской мысли античной культуры и Византии.

И размышляя сейчас об этом «сказочном» в кавычках сюжете, добавим, что вот эти обмороки, вот это обольщение от лукавого духа, вот эти ночные посещения, они особенно страшны для людей, не брезгующих виртуальным развратом. Уж почему так получилось в той княжеской семье, я вам сказать не могу, но то, что современное наше поколение действительно терпит посещение духа злобы — он, конечно, будучи бестелесным, не может зачинать детей, прочь иудейские сказки, и совершенно вопреки догматическому учению Церкви было бы считать, что антихрист, как близкая политическая возможность, конечно, не воплощение диавола, но человек, весь прогорклый, прокисший от греха, но все-таки от семени человеческого искусственно взрощенный, но чрез него будет действовать, на нем будет сосредоточена вся полнота демонической силы, это будет проклятый сосуд диавольский, как его именовали иногда у нас — «чернобог» с маленькой буквы, то есть какой-то антипод Христа. Однако, безусловно, человек от семени растленной жены-блудницы зачатый и искусственно взрощенный.

Так вот, возвращаясь к нашим сердцам, терпящим какие-то трудно с рациональной точки зрения изъяснимые такие посещения. Только меч Агрика или имя Христово, сверкающее в ночи, в устах, лучше сказать, в сердце подвижника, вот оно-то и сильно сразиться с этими привидениями, с этими мрачными, сладострастными призраками, с этими оборотнями. А ведь в нашем ночном сумеречном сознании сила лукавого материализуется в мечтания, принимает образ каких-то людей, которые занимают наше внимание, сродников или не сродников. И иногда создается впечатление у того, кто излишне им дает значение, что он пообщался с человеком, во сне ему явившимся. И речь идет, конечно, не обязательно о всяком сквернодействии, а просто о вот диалоге, собеседовании. Это, между прочим, устойчивая психологическая черта русского христианина. Некоторые даже переживают, что по кончине близких они не видят: «Ни разу, батюшка, я не видел за 40 дней усопшую свою тетушку. Почему так? Вот другие видят, а я нет. Что-то ей там, видимо, совсем плохо, коль скоро она мне не является». Вам, наверное, приходилось сталкиваться с такими жалобами? Священники их слышат на каждом шагу, они говорят о наивности, но не невинности христианских сердец. Потому что православному ежику должно быть понятно, что кажущееся с действительностью отождествлять очень и очень опасно. И лукавый достаточно «умудрен» в кавычках, чтобы воспользоваться таким психологическим состоянием и начать обольщать человека по первое число. Что и бывает, вплоть до манящей силы покойника, которая как будто утягивает за грань земной жизни, скажем, овдовевшую половинку, думающую, что уже ее ничто не связывает с земной жизнью и тот, супруг, каждую ночь является чуть ли не воочию и вот зовет ее туда, откуда нет возврата. Все это я сейчас говорю и вместе с вами размышляю, чтобы мы не относились легкомысленно, вместе с кондовыми толкователями древнерусских повестей, вот к этим сказочным сюжетам. Они, как вы понимаете, имеют свою духовную подоснову.

Сказав об этом, давайте возвратимся ко второму сюжету — сюжету мудрой девы. Таинственной девы, под сенью дубрав беспечально живущей в гармонии с дикой, нетронутой природой. Создается впечатление, что Феврония вещая птица, и что она слышит, как младенец, о чем шелестит трава-мурава — ну, об этом в повести не написано, это я творчески ее образ распространяю. Понимает язык дубравы, пение птиц. Во всяком случае, когда юноша входит в ее светелку — а если хотите знать, то сохранилось само место в Рязанской губернии, с очень хорошим названием — Ласково, селение Ласково. Там сейчас один добрый мой знакомый поставил часовню в честь святых Петра и Февронии, желая увековечить место рождения и неведомых нам подвигов святой девицы Февронии. То есть все можно пощупать, по этой земле можно походить. Не знаю, что там осталось от тенистых дубрав и лужаек, но вот есть то место в Рязанской земле, где святую Февронию любят и знают, и в честь нее называют новорожденных девочек.

Пришел юноша к воротам некого дома, не увидел никого, вошел в дом, его там никто не встретил. Он вошел внутрь, увидел чудное видение — то есть картина ему открылась. Внутри сидела девица, ткала полотно, а перед нею прыгал заяц. Зайчик, как ручной прыгал, видимо, зайчонок, не крольчонок, взад-вперед. И есть один замечательный ролик, мультипликационный, по-моему, созданный в ответ на стихотворную притчу, песню Светланы Копыловой о Петре и Февронии. И там автор этого ролика, по-моему, молодая выпускница творческого вуза в такой наивной детской манерой создала эти картины, где зайчик прыгает перед Февронией, и впоследствии он еще являет свои ушки, являясь каким-то мистическим связующим началом между супругами. И это единение Февронии с зверями, птахами говорит о благодати Божией, таинственно почивающей в ее душе и делающей ее подлинной дщерью Адама, наследницей его дарований, его мудрости, способности называть вещь своим именем, смотреть в суть всего, и, соответственно, являть господство разума над страстями, понимать сокровенные движения человеческой души.

Не буду вам пересказывать замысловатую речь Февронии, которая сразу поражает юношу особенностью и слов, и выражения. «Нехорошо быть дома без ушей и без очей». Ушами называет отсутствие сторожевого пса, который бы известил девицу о грядущем госте, очами называет отрока, который, находись он во внутренних комнатах, сразу бы в окошко увидев пришельца, рассказал молодой хозяйке, кто идет.

Замечательно, что Феврония, разузнав дело, выказывает желание вылечить князя. «Приведи князя своего сюда, ежели будет он мягкосердечен и смиренен в ответах, то станет здоровым», — говорит с какой-то властью, свойственной чистоте и мудрости, целомудрию. Святая Феврония совсем не наивная гимназистка и не дворянская девица романтизированная, которая то краснеет, то бледнеет, создав сама себе рукотворный идеал, некстати совмещенный с образом уставшего от жизни Онегина. Феврония — это другой тип русской женщины, глаз — алмаз. Она водится не низшими сторонами натуры, не воспламеняется плотской мечтательностью. У нее трезвый ум, холодный ум и теплое сердце. Замечательно еще и то, что врачевание, подысканное святой Февронией, взято из лечебников, древнерусских лечебников. Жаль, что у нас с вами не будет времени познакомиться с такими лечебниками. А может быть, и будет, почему нет? Домашняя аптека русского человека. Вот сейчас наши бабуси глотают пригоршнями лекарства поддельные. Говорят, что три четверти наших лекарств просто поддельные, просто вот такая аскорбинка — дорого, дешево стоящая, и ни худо, и не хорошо. Психологическая зависимость. Глотнул 30 таблеток и засыпаешь. А если еще дурного качества? Говорят, что Бог настолько любит человека, что в его загородном имении, едва лишь он выйдет на природу, найдет сто, а то и двести различных трав, каждая из которых соответствует какой-то хвори и недугу. А я бы невесте подарил бы в качестве приданого «Лекарственные растения СССР» — двухтомник, где описаны достаточно подробно их внешний вид и свойства.

Чем же вылечивает святая Феврония своего будущего жениха, который не спешил вступить в неравный брак. Взяв небольшой сосуд, зачерпнула хлебной закваски, подула на нее и сказала: «Приготовьте князю баню, пусть он смажет этим струпы и язвы на теле своем». Хлебная закваска. Вот тоже очень интересный вопрос. Что мы едим? Говорят, что после Великой Отечественной войны у нас в корне изменилась хлебобулочная промышленность, и теперь в закваску там, на этих предприятиях, кладут еще в дрожжи перемолотые кости, какие-то там, как это называется, термофильные дрожжи. И процесс брожения, гниения, размножения бактерий как-то вот связан с этой животной массой. А на Руси никогда не использовали такого рода закваску, но всегда использовали закваску на хмеле или на каких-то других основах. И сегодня бездрожжевой хлеб является очень и очень желанным в ассортименте просвещенного добрым ведением москвича. Вот такую-то закваску живую, натуральную, экологически чистую, без вредных консервантов и прибавлений, святая Феврония выдает князю, еще дунув на нее. Что это за дуновение? Ну, я думаю, что это было крестовидное дуновение. И священники прибегают к этому дуновению, свершая в чине Крещения такое дуновение со словами: «Изгони, Господи, из сердца и ума крещаемого духа нечистого во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». Какой-то экзорцизм, возможно, в этом был, освящение вещества Божьей благодатью.

Как вы понимаете, все это подействовало. Не с первого, но со второго раза князь, опять заболевший, не исполнивший свое обещание, думавший откупиться подарками, принимает предложение Февронии. Тоже очень интересный момент, не правда ли?

«Батюшка, мы уже живем с моим амантом три года с половиной у самого синего Адриатического моря. Я вот приехала в Россию — а я в Россию, домой хочу, давно не видела свою я маму. Ну, надо ехать назад, к аманту. — И что? — Ну, у него есть свой бизнес, он торгует красным сухим вином. Не все у него получается, большая конкуренция. Как-то мама его меня воспринимает очень двойственно, то улыбается, то нос воротит. — И что? — Ну, батюшка, вот на третий год сейчас я уже так скучаю по Москве, по нашей пылище, по нашему мазуту. Не знаю даже. Сердце мое расколото на две части. — И что? — Ну вот сама, батюшка, не знаю что. Хочу вас спросить, что. — А он-то, милый, что говорит? — Да ничего не говорит, вот. Так вот раньше говорил, что любит, сейчас не говорит, что любит, но и не говорит, что не любит. — А как-то изъяснял свои чувства более основательно, предлагал вам руку и сердце? — Нет, говорит, поживем, увидим. — А вы ему не намекнули, что порядочные люди так не поступают? Вы ему не намекнули, что вы царская дочь, и с вами так какому-то виночерпию, виноделу обращаться нехорошо. Вы что, муляж? Кто вы? Что вы? — Ну я не знаю, я все-таки девушка, мне как-то неприлично самой заводить речь о замужестве».

А вот Феврония не стеснялась. Сразу прямо сказала: «Хочешь быть здоровым — бери меня замуж». И почему-то это не умалило от нее ни в коей мере. Она была нецелованная, нетронутая… Просто поставила вопрос на попа. Заговорила сразу о венчании, про попа стала говорить.

И после второго своего оздоровления (заболевания? — прим. ред.) вновь возвратился князь на исцеление к той девице. И когда подошел к дому ее, то со стыдом послал к ней и просил вылечить его. Она нисколько на него не сердясь, — знала человеческую психологию, знала, какие мы мужчины, все это она как-то разумела. Не сказала ему: «Уйди, постылый, иди, воняй, со своими струпами там, в Муроме». А вот так как-то благодушно по-русски. Сказала: «Если князь будет моим мужем, то будет исцелен». Он же дал ей твердое слово, что возьмет ее в жены. Она же вновь, как и прежде, то же снадобье дала ему, — то есть рецептуры не разглашала, профессиональные секреты сохраняла. Он же вскоре исцеление получив, взял ее себе в жены.

Хороший он, цельный, чистый, кроткий. Когда нужно было, то и сразился с этим змием — это было прежде состоявшегося события. Вот по такой причине стала Феврония княгиней, пришли супруги в вотчину свою, город Муром, и жили там в благочестии, соблюдая все заповеди Божии. То есть у них жизнь была правильная супружеская, правильная, не извращенная. Потому что заповеди Божьи в семейной жизни исполнять — это огромное мужество, решимость, это подлинное подвижничество, в соответствии с чем мученические венцы украшают его и ее. И вообще такое это жертвенное служение, что лучше и не жениться, говорит Христос: «Коль скоро такова обязанность мужа к жене своей, но не все вмещают это последнее слово, могущий — то есть имеющий произволение, только и вмещает. А уж если взялся за гуж, не говори, что не дюж, не ищи развода, как говорит апостол Павел. Да, действительно нерасторжимы в идеале узы семейной жизни. И нам остается только удивляться, насколько легкомысленны нынешние христиане — молодые, немолодые, для которых венчание — просто обряд. Они не вспоминают нимало вот этих обетов и клятв, которые были причиной тайного и явного страдания Катерины в драме «Гроза». Она чувствовала, что все против нее — и гроза, и темные тучи, и молнии. «Не то мне страшно, что вот сейчас душа с телом расстанется, то страшно, что я с прелюбодейными-то делами предстану перед Судией». И она, может быть, и воспринимала эту Кабаниху и всю эту общественность города Калинова как некое Богом попущенное обстояние, ибо потеряла чистоту совести, потеряла, перестала улыбаться и петь, словно птица Божья, каковой она была до замужества в доме своей мамы.

Однако, невзирая на современное легкомыслие, жизнь-то легче не становится у тех, кто вероломно, бездумно при малейшем треске обшивки семейного корабля, как крыса, прыгает в житейское море, думает найти там какой-то другой баркас, другую лодчонку, плотик, может быть, какой-то, дабы вновь начать плавание к неведомым берегам, к заоблачному счастью. Ах, это драма, мы еще о ней, наверное, поговорим.

А наши счастливые Петр и Феврония счастливы. И счастливы потому, что любят друг друга, потому что они уважают друг друга, они интересны друг другу. Петр благоговеет перед мудростью своей жены. Она ему интересна как личность, хотя и хороша — такая милая, здоровая. Ничего не говорится у нас в этой повести о детях, потому что центр внимания сфокусирован на их взаимных отношениях. И чудесно Феврония сочетает в себе женственность, кротость, безгневие. Мы в ней не находим ни намека на истеричность.

Знаете, когда женщина чего-то захочет, она прибегает к форс-мажорным каким-то средствам. А мужья этого не выдерживают, женского визга. Вот она хочет норковый тулупчик. И начинает визжать. А он готов уже ей не то что норку, шиншиловую шубу купить и прямо удушить в этой шубе, милую. Потому что многие спиваются, ломаются от этого, вянут как ромашки и лютики, прячутся от этой страшной валькирии, иринии, разбушевавшейся какой-то фурии.

Сочетание, говорим, в святой Февронии ее подлинной кротости, ее внутреннего собеседования со Словом — Господом, и вместе ее инициативным умом, ее нравственной силой, ее умением принимать какие-то бесспорные решения, которым невольно повинуется глава семьи. Ну вот несколько эпизодов, чтобы мое повествование не выглядело каким-то бесплотным.

Все там в этом княжестве расстроилось из-за боярских жен. Очевидно, дородные, светлородные, они просто не могли вынести контраста. По табели рангов они сто очков форы должны бы дать Февронии, а по факту она абсолютный лидер. Я говорю, нарочито пользуясь современной терминологией. У них три пяди во лбу, у нее — семь. И при том, что она, находясь на вершине человеческой иерархии, их не унижает, не вымещает отсутствующие у нее самолюбие и амбициозность. Она действительно прекрасна. А они мучаются от этого, как дочки Сальери мучились бы, смотря на портрет Моцарта. Ну если это принять версию Пушкина.

По наущению жен, поскольку не была она княгиней по происхождению, свершилось то, что свершилось. Один из слуг пришел к благоверному Петру и стал наговаривать на княгиню: «Из-за стола она бесчинно выходит. Не выплывает словно пава и румяна, величава. Но, прежде чем встать, собирает крошки в руку свою, словно голодная». Вот такие вынесла Феврония навыки из родительского дома. А в Евангелии написано: «И соберите все остатки хлеба, чтоб ничего не пропало». И русский человек таков, что он крошки не смахивает на пол. Это современные смахивают, а хозяюшки собирают крошки, как святыню, в руку свою и уж там распоряжаются — иная в уста вложит с благоговением, благодаря Бога за избытки, другая птиц накормит. «Блажен милующий птиц и скотов», — говорит царь Соломон.

Благоверный князь, желая ее проверить, повелел обедать с ним за одним столом. Не всегда обедал с женушкой, у него были, видимо, внешняя представительская его деятельность, не всегда определяла, чтобы княгиня сидела одесную мужа. И посмотрите, какой мудрый: не воспламеняется сразу, не идет на поводу, как современные руководители — им кто-то напоет на уши, и они тотчас исполняют замыслы вот этих иезуитов, настроенных небескорыстно своих адъютантов.

Когда обед закончился, княгиня по обыкновению собрала хлебные крошки в руку свою. Князь Петр взял ее за руку, разжал ей пальцы. Ну, видимо, сделал это нежно. А не так, как современные схватят за запястье, и остаются красные следы: «Куда пошла? Что у тебя там?!» Она 500 рублей взяла, чтобы обновить портфель дочке. «Чеки принесешь, ясно?». Нам потом рассказывают: «Батюшка, мой уже белены что ли объелся? Денег вообще не дает. А если я беру что-то для детей, он требует, чтобы я чеки приносила. И у него такая кощеева игла, и вот чеки он нанизывает. И ночью рассматривает в монокль, соответствует или нет. Перебирает содержание портфеля: ластик —угу, ставит галочку».

И увидел внутри благовонный ливан и фимиам. С этого дня перестал ее проверять. Проверяй, да доверяй. А вот у Февронии эти хлебные крошечки, так как она была Божьим человеком, претворены в благоуханный фимиам. То есть она разжимает ладошку — и комната наполняется ароматом. А ладан посвящают Богу. Это такое совершенно удивительное и необычное чудо. И не думаю, что здесь есть гранул вымысла. Оставим в покое Агриков меч и этого огнедышащего похотного змея. Но вот такое чудо описано в «Повести о Петре и Февронии», и оно делает совершенно уникальным это повествование, такое бытовое чудо, бытовая повесть. Между тем мы найдем кое-что в Новом Завете, весьма близко соотносящееся с этим эпизодом. «Мы благоухание Христово для спасающихся, — говорит апостол Павел, — живительное для верных и смертоносное для неверных». «Да будет ваша лепта в воню благоухания духовного» — то есть да будет ваше пожертвование благоуханно в очах Божьих. Если Феврония эти остаточки хлебушка выносила и давала, что весьма вероятно, каликам перехожим, то вот отсюда и фимиам — это тайная милостыня княгини. Как бы то ни было, запоминается подобное повествование.

Но женам было еще хуже от этого. Вот кажется, что пушкинская сказка о царе Салтане с этими злокозненными бабами — бабой Бабарихой, которая, как мафия, все время выковывает какие-то замыслы, их просто корежит, они испытывают какую-то кондрашку, то есть конвульсивно сокращаются их члены телесные. Вот зависть подлинно их зеленит, делает какими-то извергами рода человеческого. Трудно сказать. Александр Сергеевич Пушкин, конечно, был начитан во всем, но, может быть, это вечный образ вот такой, уязвленной диаволом натуры.

Короче говоря, мужья-бояре по навету своих супруг ультиматум предъявляют мягкому и несловоохотливому князю: или мы, или она. И удивительно отвечает князь. Его ответ говорит о том, кто для него его супруга. Он привык не слушаться, а слушать ее. Он знает, что каждое слово Февронии на вес золота. Он вполне ей доверяет разрешение самых сложных вот даже социально-политических конфликтов. Уж что-что, а какой-то забитой и затюканной эту русскую женщину не назовет никто. Она действительно суверенна в ее служении мужу, родной земле, удивительно аристократичен ее образ.

Итак, бояре слышат от Петра — Петр, блаженный, как обычно, без всякой ярости, со смирением ответил: «Скажите обо всем Февронии и послушаем, что она скажет». Блаженный Петр, вот такой тихоня. Но он, находясь под сенью молитв своей супруги, знает, что говорит. Неистовые бояре, исполнившись бесстыдства, задумали устроить пир. Когда все развеселились, немножко подогрелись — сейчас у нас появляется исконный русский напиток. Ведь водка, которую пили наши деды и отцы, это soviet production — напиток, который не имеет аналогов в винодельческой культуре ни одного из народов. Напиток, не усваивающийся организмом, его отторгает организм, потому что чистый спирт не существует в природе, и разбавленный водой в каком-то процентном соотношении он является насилием над организмом. А вот сейчас в лучших ресторанах Москвы — сходите в «Пушкин», и вам официант вот подойдет, скажет: «Что вы желаете?» Вы говорите: «А что вы имеете предложить? — Полугар». Полугар. И это какой-то там возгонка, перегонка, что-то очень напоминающее граппу итальянскую, но только не на основе винограда, на основе пшеницы. И полугар этот пища. Алкоголь — отрава, в смысле водка. А полугар принимается организмом, ну в каком-то известном, в известном количестве.

Раздались их бесстыжие голоса, словно псы лающие. Видите, Еразм не Роттердамский, а наш, московский, оценивает, соответственно, реакцию бояр. Желали они отнять у святой Божий дар? Божий дар у святой — это Петр. А святая — это Феврония, с которым Бог обещал ей быть неразлучной и после смерти. Вот маленькая, без комментариев деталь, но она очень характерна для русского самосознания. Закон не связывает супругов посмертно. С кончиной супруга ты свободен, по немощи плоти, искать себе новую половинку. Но вот Адам и Ева никого больше не искали, как не ищут ни волки, ни гуси, ни лебеди — мы об этом уже говорили, раз сопрягши себя в пару. И христианское самосознание учит смотреть на избранный свой крест — на нее, на него как на вечного спутника, а не земного попутчика. И поэтому, если смотреть под знаком вечности на своего избранника, то все можно претерпеть. Любовь, сказано, все собою покрывает. И его нынешнее состояние еще не есть последнее откровение о нем. За твою жертвенность Бог силен его через 50 лет сделать ангелом. 50 лет? Но это же целая вечность. Ну, как сказать, жизнь несется очень быстро. Во всяком случае, мы здесь встречаемся с идеалом христианского супружества.

И бояре хотят купить у Февронии мужа. «Все тебе дадим, что тебе нужно, что ни попросишь, только уйди отсюда». Какой-то вот такой, знаете, договор коммерческий. А наша святая Феврония говорит она так. В ответ на боярское: «Тебя жены наши не хотят. Пусть он нами правит. Не хотят наши жены, чтоб ты господствовала над ними. Взяв достаточно себе богатства, иди куда хочешь». Отвечала она им: «Обещала я вам дать то, что вы попросите. Я же вам говорю: дайте и мне то, что я попрошу у вас». Они, злые, рады были, не ведая, что будет, поклялись: что ты скажешь, то твое, то безо всякого прекословия возьмешь. Она сказала: «Ничего иного, кроме супруга своего Петра не попрошу я у вас». На это они ответили: «Если он сам захочет, то ничего тебе не скажем».

Враг помутил их мысли, и каждый из бояр в своем уме держал, что если не будет князем Петр, которого наверняка можно было бы назвать слабохарактерный, безынициативный или еще как-нибудь, то поставят себе другого самодержца, но каждый из них желал стать им.

И что же князь? Не возлюбил самодержества, а держался Божьих заповедей. И дали бояре Петру и Февронии суда на реке — а текла под городом река, называемая Окой. И поплыли они по реке в судах. И вот оставляет земной венец царства, потому что им хорошо вдвоем. Потому что если на сердце мир, то и на каторге рай или, как там говорят по-русски, в шалаше да с милым. Им главное быть вместе. Адам был в раю, и в Адаме был рай. Они относятся друг к другу и к своему единству, как к некому сокровищу, и поэтому легко смотрят на все земное — как отъятие благ, так и приобретение их. Они идут по жизни рука об руку через все коловращение бытия. Главным их сокровищем является единомыслие и любовь, а все прочее отымется или приложится, как Бог даст. Замечательный образ, такой простой, самодоказательный. И научающий нас ценить это сокровище, ставить его во главу угла временного нашего земного странствия.

Еще один эпизод, являющийся сокровищем мировой литературы. Я вам его прочитаю без комментариев.

Поплыли они по реке в судах, был на судне у блаженной Февронии некий человек.

Человек. Сейчас даже вот и в ресторане, когда сидит какой-нибудь купчина, он говорит: «Человек». Если Диоген говорил: «Ищу человека», шел со свечой по ареопагу, то наши говорят: «Человек» — и человеки сами бегут к ним, кто кого опередит.

Был человек на том судне, была и жена человека.

Вот создал Бог человека, мужчину и женщину, сотворил их.

Тот человек, искушаемый лукавым бесом, посмотрел на святую с вожделением.

Была Феврония очень хороша. Хорошенькая была, статная, непотрепанная, непотасканная натура. И что это за лукавый бес? Мне кажется, это был змееныш того самого огнедышащего дракона, которого заколол Петр. И вот это исчадие, бесы умеют мстить. И Петр разрушил тогда какие-то мрачные козни в семье своего брата, и испытывается его собственная добродетель, его собственная семья.

С вожделением. Она, разгадав злой помысел его, быстро обличила его.

Ну, как разгадала? По глазам видно: какая-то такая паволока нехорошая, какой-то маслянистый такой взгляд. При том, что уже становится не лицо, а рожа. И человек темнеет. Любви тут вообще никакой нет. Это отвратительно, когда речь идет о запретном плоде.

Сказала: «Зачерпни воды из реки с этой стороны судна». Он почерпнул, велела она ему выпить. Он выпил, снова сказала ему: «Зачерпни воды с другой стороны судна». Он почерпнул, велел ему снова выпить. Он выпил. Она спросила: «Одинакова ли вода или одна слаще другой?» Он ответил: «Одинакова, госпожа, вода». Тогда она ему сказала: «И женское естество одинаково. Зачем же ты свою жену оставил, думаешь о другой?» Понял тот человек, что у нее есть прозрения дар и более не смел того помышлять.

Вот интересно. Я бы этот эпизод читал бы в 10–11 классе. Мысль проста, но все простое гениально. Современный достаточно сложный комментатор и секундант Соловьев, он очень остроумные вещи иногда говорит. Он любит обличать с высокой колокольни на весь мир, делает это достаточно остроумно. Говоря о мужьях-бабниках, таких ловеласах, говорит о том, что они ослы. Ослы вы. Ослы вы и не знаете, что перед вами такая виртуальная морковка. И вот вы какой-то для себя нашли такой образ бесплотный — это все тот же змей. Как-то вот он превратился в такую бабенку, негритянку, амазонку. И вот этот осел по жизни бежит за этой морковкой, никак ее не уловит. Ах, не то, ах, не то… И уже когда у него отказывает печень, поджелудочная, метастазирование организма, вот он ей звонит: «Муся, я возвращаюсь». Как говорил симпатичный Смоктуновский пани Монике в последнем кадре фильма «Берегись автомобиля»: «Я вернулся». Дай Бог, чтобы приняла.

И замечательное, отнюдь не мифическое — мы уже заканчиваем, — свидетельство о том, что святая Феврония действительно дщерь первого Адама. Она по-прежнему живет в гармонии с природой, Бог через нее изливает некую живительную силу в мир.

На следующий день, когда они сделали бивуак, такой пикник на обочине — реалистично рассказывается, как князь Петр для чугунка, таганка, поставил колья, чтобы повесить чугунок. А святая Феврония, желая утешить князя, явить ему всепобеждающую силу и красоту супружеской любви, осенила эти уже голые сучья, помолилась, и утром, как птица Феникс, они дали листву, превратились в деревья. То есть какая-то благодатная сила через молитву Февронии даровала Петру еще и утешение. Он горевал, оказавшись вот социально незащищенным, выгнанным из хором. Он, как мужчина, предавался печали. А она ему так по-русски хорошо сказала: «Не горюй, князь. Милостивый Господь не оставит нас в нищете. Утро вечера мудренее». А вот утром эти расцветшие палки. Впрочем, эпизод отнюдь не уникальный. Вы помните из отечников, как палки, поливаемые за послушание, вдруг начинают покрываться листвой и плодоносят, говорят о том, что Бог, побеждающий естества чин, соприсутствует и сопутствует супружеской паре.

Между тем бояре, оставшиеся на своей демократической вольнице, как якобинцы, перебили друг друга.

Здесь совершенно подлинный эпизод. На Руси без царя жить невозможно. Там просто какое-то произошло братоубийство на почве политических амбиций. Но люди все-таки имели потенциальное смирение и понимание, у них не было задания уничтожить вольных хлебопашцев или сословие охотников, а пришли они с повинною: «Возвращайся на отчий престол. Многие погибли в городе от меча. А оставшиеся вместе со всем народом молят тебя. Прогневили мы тебя, не хотели, чтобы княгиня господствовала над нашими женами. Ныне же мы со всеми домами рабы ваши, — почти библейские обороты, — и хотим вас, любим вас, молим, не оставьте нас, рабов своих».

Никаких политических репрессий, никакого воздаяния бабе Бабарихе. И интересно, что Пушкин в этом отношении гораздо милостивее Чуковского. Вы помните, что на радостях бабу Бабариху амнистировали даже без конфискации имущества. А вот в «Мухе-Цокотухе», там, по-моему, лютая смерть постигла, по воле советского поэта, угнетателей.

Более того, умножали свои добродетели.

И последняя часть — это то, о чем я уже упомянул, — таинственное посмертное единение Петра и Февронии. По воле человеческой разлучены и дважды по воле Божьей сопряжены. И третье чудо относится уже к советскому времени, когда были чудесно из Леты забвения извлечены эти гробы.

Последнее, о чем я успею сказать и чуть-чуть прочитать, это совершенно уникальное место в финальной части бытовой «Повести о Петре и Февронии» — приготовление к кончине.

В то время преподобная блаженная Феврония, названная Ефросинией, вышивала своими руками для храма Пречистой, соборной церкви, воздух — литургический плат, которым закрывают Дары. На нем были изображены лики святых. А преподобный князь Петр, Давид, прислал к ней из своей обители. И вот в том музыкальном ролике зайчик уже бегает из одной обители в другую, он является как бы ангелом смерти, возвещающим близкую кончину. «Сестра Ефросинья, хочет уже душа моя отойти от тела, но жду только тебя, чтобы вместе умереть». Вот это любовь. Она же ответила: «Подожди, господин, пока дошью я воздух для церкви». Личное всегда идет после общественного, а мы бы сказали, святого, Божьего.

Он вторично послал к ней: «Немного подожду тебя».

Там она его просила выходить за меня замуж дважды. Теперь он ее просит. Есть тут своя в художественном отношении композиция, которая таит под собой глубокую психологическую подоснову. Там он совершенно независим. Ну, как совершенно? Отчасти, больной, и к ней пришел, не к кому-то другому. Здесь он в полной зависимости. Она ставит ему условия, но не ради собственного «я».

Вторично послал к ней, говоря: «Немного подожду тебя». И в третий раз прислал, говоря: «Хочу уже умереть и более не жду тебя».

Вот, если с художественной точки зрения. То вот это вот: «Хочу уже умереть и более не жду тебя», — в этом, мне кажется, просто такой верх словесного искусства. И это сама жизнь. Она же последние узоры воздуха того святого вышивала, однако только риз не вышила. Вышив же лицо — это называется лично́е, прекратила работу. Вот Еразм, получается, гениальный писатель. Воткнула иглу свою в воздух, обернула ее ниткой, которою шила. Может, и ниточку откусила. И послала она к блаженному Петру, названному Давидом, весть об одновременном преставлении.

Им не нужно было съезжаться на социальном такси, потому что они друг друга видели и чувствовали. И Ангел Хранитель концами крылышек соединял их сердца.

И помолившись, предали они святые свои души в руки Божии месяца июня в двадцать пятый день.

Оказывается, ему-то даже не нужно было фотографического изображения, не нужно было получить последнее прости, не нужно было даже прикоснуться к ее челу, а только нужно было договориться. Они действительно уже были небожителями. И действовали согласно и в жизни, и при смерти.

И, наверное, последним мажорным аккордом является завершение этого литературного произведения, которое делает нашего писателя, протопопа Дворцового собора Спаса на Бору, делает Еразма-Ермолая действительно древнерусским книжником, виртуозно владеющим словом, находящимся в русле вот этой традиции извития словес, о которых мы говорили в прошлый раз.

«Мы по силе нашей сложим им хвалу. Радуйся, Петре — это еще по-русски, — ибо дана была от Бога Тебе власть убить летающего свирепого змея».

И апостол Павел говорит: «Противостаньте диаволу и убежит от вас». И Макарий Преподобный говорит, что нравственная задача христианина заключается в том, чтобы поразить змия где-то там, в глубинах собственного сердца.

«Радуйся, Феврония, ибо в женской главе имела ты мудрость святых мужей. Радуйся, Петре, струпы язвы на теле носивший, доблественно скорби претерпевший. Радуйся, Феврония, от Бога имевшая дар в девственной юности недуги целить. Радуйся, славный Петре, ради заповеди Божией добровольно от власти отказавшийся».

Как наш Дмитрий Анатольевич тоже добровольно отказался от власти, венчанный супруг. И Светлана Владимировна сказала: «Ну ничего. Были мы президентской четой, будем теперь министерской четой».

«Радуйся, дивная Феврония, ибо твоим благоволением в одну ночь небольшие палки» — по-русски комично почти звучит в акафисте. Вот вам, пожалуйста, кочетковщина. — Радуйся, дивная Феврония, ибо твоим благоволением в одну ночь небольшие палки выросли деревьями». Какая поэзия! Чудно просто! Небольшие палки. Еще бы сказал «шампуры». Вот. А там наверняка — вот домашнее задание, посмотрите, что тут церковнославянское, какое выражение? «Рождие» или «отрасли», что-то еще вполне может быть. Небольшие палки… О торжество советского поэтического чувства.

«Радуйся, честные главы, ибо в воздержании и молитвах без гордости положили главы свои, Христос дал вам благодать. Молим вас, преблаженные супруги, помолитесь о нас, творящих с верою память вам. Да помяните и меня многогрешного Еразма, написавшего житие. Написал, что слышал, не ведая, может быть, и другие о том написали, знающие более меня. Уповая на ваши молитвы — обращается к святым, — хотел вас на земле почтить, прославлены вы и венчаны на небесах».

Интересно, что один из самых знаменитых толкователей древнерусской литературы говорит: «Бытовая «Повесть о Петре и Февронии» — это гимн земной чувственной любви, которая опрокидывает аскетические монашеские идеалы». Как опрокидывает? А вот, видите, они надели черные клобуки, умерщвляли свою плоть, может быть, и умерли от того, что плохо питались каждый в своем монастыре. Автор соединяет силой своей фантазии их трупы в одном гробе — торжествует, торжествует чувственный идеал! Ну, без улыбки, конечно, невозможно такое заключение выводить. А мы с вами знаем, что яко ангелы на небеси не женятся и не посягают за гробом сыны Царства и сыны света, и их единение, их богоуханных мощей, есть свидетельство единомыслия, вечного предстояния пред Богом их душ.

В следующий раз, дорогие друзья, мы с вами поразмышляем над другим памятником, очень важным для русского самосознания — «Домострой», произведение XV столетия протоиерея Сильвестра, духовника Ивана Васильевича Грозного. Произведение достаточно объемное. Кто желает, можете с ним познакомиться заблаговременно.

Помолимся. Достойно есть…