Лекция цикла «История русской религиозной мысли». Российский Православный Университет. 31 октября 2013.

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе, первых канонизированных русских святых, является замечательным по форме и по содержанию литературным памятником. Оно написано неизвестным автором, блестяще владевшим литературным стилем…

Позвольте поздравить вас, дорогие друзья, с русским праздником Покрова Пресвятой Богородицы, который, на удивление, был усвоен Русской Церковью, хотя и связан, как известно, с поражением славянского воинства в Босфоре у стен Константинополя. Греки забыли это событие, а мы помним. Ибо Аскольд и Дир, наши князья, по преданию приняли Крещение, вразумленные разыгравшиеся бурей, познавшие силу Господню и будто бы даже принявшие мученическую кончину на языческой еще Руси. А их могила, Аскольда и Дира, Аскольдова могила, была одной из первых святынь нашего народа, к сожалению, не сохранилась. Сейчас в Киеве идут переговоры, подготовка к возрождению знаменитой Десятинной церкви, близ которой находилась эта могила. В Десятинной церкви, в честь Богородицы освященной, еще при князе Владимире равноапостольном, были погребены его святые мощи и, по существу, от нее пошла Святая Русь.

А мы с вами, продолжая наш курс истории русской религиозной мысли, обратимся сегодня к новому шедевру древнерусской письменности — «Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу», сыновьям святого князя Владимира Крестителя. В прошлый раз мы с вами вспоминали внука князя Ярослава Мудрого, сына святого Владимира, Владимира Мономаха. Вспоминали его замечательное поучение, завещание, которое, как кажется, выражает всю духовную и жизненную философию русского народа. Кто⁠-⁠то, быть может, помнит, что князь Владимир Мономах, скончавшийся в 1015 году, был внуком Ярослава и сыном Изяслава Ярославича, Киевского великого князя. Как раз при Изяславе и были прославлены святые Борис и Глеб, братья Ярослава Мудрого, только от иной матери. Хотя окончательная канонизация и, так сказать, всерусское их прославление относится к 1072 году. Сам Ярослав Мудрый является участником сказания о страданиях святых мучеников Бориса и Глеба. Он отмститель за их убийство от руки Святополка.

Само «Сказание о страдании святых мучеников» является замечательным и по содержанию, и по форме литературным памятником. Оно, к сожалению, анонимное, в отличие от «Чтения о житии Бориса и Глеба». «Чтение о житии Бориса и Глеба» — это параллельный памятник, написанный святым Нестором летописцем и включенный в «Повесть временных лет». «Сказание о страдании мучеников Бориса и Глеба», и одновременно похвала им, написано единовременно с «Чтением о житии Бориса и Глеба». В древности подобные произведения житийного жанра или агиографического жанра никогда не писались лишь по изволению автора, но их написание свидетельствует о том, что уже свершилось прославление тех героев духа, которым посвящены сами произведения. И, соответственно, написаны они были вскоре после убиения святых братьев, убиения, последовавшего непосредственно после кончины их отца, святого князя Владимира. Сказание об их страданиях — текст, написанный литературно образованным автором, блестяще владевшим литературным стилем. В отличие от сдержанного текста святого Нестора Летописца, который достаточно лапидарен — то есть краток, лишен психологизма, автор не ставит перед собой задачу проникнуть во внутренний мир святых Бориса и Глеба, «Сказание» представляет собою совершенно иной образчик литературы. Мы, знакомясь с ним, увидим, как автор, не боясь, не без дерзновения, объединенный с Борисом и Глебом единой верой, с великой любовью к этим сыновьям князя Владимира, влагает в их уста молитвы, проникает в их внутренний мир, применяет такие обороты: «и подумалось князю Борису», «и затворившись в своем шатре, ожидая наемников, убийц брата Святополка, князь в великой туге и печали начинает молиться сице» — так молиться, следующим образом, — и затем приводится пространное извлечение из текста Священного Писания. Пожалуй, в русской литературе нет более лиричного жития, которое позволяет нам как будто бы отождествить себя со святыми князьями-страстотерпцами, поучаствовать в их подвиге мученическом, вместе с ними обратить наши мысли и чувства к Богу.

Нужно сказать, что «Сказание о страданиях Бориса и Глеба» было любимым чтением нашего народа в XII, XIII, XIV и последующих веках. Об этом мы можем судить по количеству списков, обретаемых в древних летописях, сборниках — таких списков более 150, переписанных, разумеется, от руки. Для нас очень важно, что святые Борис и Глеб были первыми Святыми, канонизированными на Руси, первыми русскими Святыми, они положили самое начало целой цепи Святых князей. И сам характер их подвига, когда оба брата, благоговея перед старшинством, перед иерархией, будучи младшими в отношении Святополка, не решаются на сопротивление его злой воле, предпочитают мученическую смерть, идут на заклание совершенно разумно и свободно, имея все необходимое и достаточное — особенно это относится к князю Борису, в послушании у которого находилось войско, профессионально обученное войско победоносное князя Владимира. Тем не менее, не желая, как бы мы сегодня сказали, служить поводом к гражданской войне, не желая быть причиной пролития братней крови, воодушевляются примером самого Христа Искупителя и, преодолевая естественные страхи, немощь, проливая обильные слезы, даже жалуясь на земной жребий, тем не менее, подобно Господу, восклицают: «Не моя, но Твоя, Отче, святая воля да будет». И полагают жизнь за други своя, являя полноту жертвенной любви к Отечеству и к сущим своим, к братьям по крови и по вере.

До сих пор нам остается размышлять над тем, почему именно эта святая двоица положила начало русской святости, именно их житие стало излюбленным чтением воинственного славянского народа. Если мы вспомним самого князя Владимира, особенно в его языческий период жизни, если вспомним боевые доблести ближайшего потомка князя Владимира, князя Владимира Мономаха, который, как вы помните, свершил 83 победоносных похода, заключил многие договора мирные с «погаными» — с печенегами, был грозой этого Причерноморского края, отличался удивительной силой, воинственностью, никак мы с вами не скажем, что вот эта пассивность пред лицом злого Святополка была обусловлена какими⁠-⁠то внешними причинами. Но в страданиях святых Бориса и Глеба светится Христов образ. И они, сознательно отдавая себя в руки врагов, побеждают противлением злу нравственной силой — силой молитвы, силой любви, силой слез, проливаемых за своих ожесточенных собратий. Это два первых святых семечка, два горчичных зерна, которые взошли и явили миру совершенно удивительное, многоплодное дерево русской святости.

Замечательно, что именно страдания святых Бориса и Глеба в XX столетии стали аналогом, предметом рассмотрения и аналогом для прославления нашей семьи Царственных мучеников, страстотерпцев. Ведь особенность страданий святых Бориса и Глеба, что они пролили свою кровь, скончались насильственной смертью не от руки иноверцев, не от руки еретиков, но от собственного старшего брата, просвещенного Таинством Крещения, мазанного вместе с ними миром, от единоверца. Пострадали они не за веру православную, но по иным причинам — они стали жертвой амбиций, честолюбия, властолюбия Святополка, который напоминает собою библейского Ирода, трепещет за власть им узурпированную и пытается физически устранять на своем пути возможных претендентов на Киевский престол. Очень интересно, что святой Борис, готовясь к мученической кончине, воспоминает других святых Западной Европы, которые погибли при тех же обстоятельствах, в частности святого благоверного князя Вячеслава Чешского вместе с Людмилой, умерщвленных несколько ранее по тем же самым обстоятельствам политического характера. Он обращается за помощью к святому князю Вячеславу и подобным ему святым мученикам, принявшим кончину от единокровных сродников. В частности, поминая святую Варвару, невесту Христову прекрасную, как именует ее Церковь, мученицу первых веков христианства, принявшего кончину от рук собственного отца.

И мы в нашем курсе так подробно останавливаемся на этих источных произведениях русской литературы, конечно же, потому что они лежат в основании русского мира, русской православной духовности, являются своего рода духовным архетипом для потомков великого князя Владимира. Ведь в этих 150 списках житий, переписываемых благоговейной рукой инока или ученых священников, многократно перечитываемых представителями самых разных сословий, от княжеских до простых крестьян, конечно же, становой хребет нашего народа, которого никак нельзя укорить в слабости, в слабоволии, в уступничестве пред лицом грозной силы. Это воинственное племя. Вспомним нашего Святослава, сокрушившего рог Хазарского каганата, упомянутого мною князя. И удивительное сочетание: при этих воинских добродетелях, при личной неустрашимости — а мы увидим, что князь Борис обладает всеми качествами воина, который не боится погибнуть в ратном подвиге, такое христоподражательное смирение, такая голубиная кротость, такая молитва за врагов, при которой убиваемый плачет, скорбя о погибели душ своих убийц. Здесь многие исследователи феномена русской культуры как раз размышляют об уникальных качествах русского человека, в душе которого отобразился Христос в Его Божественных совершенствах. И таким образом святые Борис и Глеб действительно являются главными героями русской истории, их соединяет прямая нить с Царственными страстотерпцами и мучениками.

Примечательно, что и до сих пор образы святых Бориса и Глеба являются путеводной звездой не только для ученых филологов или специалистов по древнерусской литературе, но и для служилого военного сословия. Я сам лично, посещая Дальний Восток лет 15 тому назад и позднее, слышу устные свидетельства — проверить их, конечно, невозможно, но сам факт, что они существуют, говорит о многом, — свидетельства о том, что на белых конях два всадника в княжеских плащах объезжают границы России там, на Дальнем Востоке, где многомиллионный Китай, и неким образом охраняют целостность родной земли. Это предание XX столетия. А мы с вами хорошо знаем, что в XIII столетии святой князь Александр Невский получил особенное дерзновение, воодушевление с малой дружиной вторгнуться в лагерь Биргера, шведского конунга, короля именно после того, как Пелгусий, охранник, стоявший на сторожевом посту, увидел в струге славянском братьев Бориса и Глеба, которые тихо плыли по озеру, сами работая веслами, говоря вслух: «Поможем братаничу нашему». И таким образом князь Александр понял, что само небо содействует ему в его беспримерной храбрости, подвиге.

Но вернемся к этому тексту жития Бориса и Глеба. Житие это написано с великим художественно-литературным мастерством. Его композиция совершенна. Предварена история убийства Бориса и Глеба рассказом об их отце, о его потомстве. Затем основная часть, которая содержит в себе саму драму или трагедию схватки кротких Бориса и Глеба с лукавым духом, действовавшим через Святополка и подосланных им убийц, очевидно, язычников. Некоторые говорят о том, что и иноверные принимали в этом участие. Завершается достаточно пространный текст, снабженный молитвами, вложенными автором в уста Бориса и Глеба, похвалой святым братьям. И мы с вами, кратко пройдя по самому тексту, затем перейдем с вами к размышлению о христианском юношестве. Так озаглавлена заявленная сегодня наша тема: «Житие Бориса и Глеба и размышление о юношестве христианском».

Обратим внимание на свидетельства автора о сыновьях князя Владимира. От разных матерей всего им было порождено двенадцать сыновей. И значительно, что Святополк, которому усвоено наименование Окаянного — на древнерусском языке «окаянный» значит достойный плача, достойный сожаления, человек с ужасной судьбой, которая сама по себе может быть назиданием от противного для всех, кто узнает о нем, достойно внимания, что Святополк рожден от греческой монахини. Да, еще до принятия крещения князем Владимиром, тот вступает в конфликт с братом Ярополком. В этом конфликте один убивает другого — повторяю, это докрещенская биография Владимира. Ярополк в своих походах встретив греческую монахиню, прельщенный ее красотой так сказать, расстригает ее, снимает с нее монашеские одежды и, очевидно, насильственно берет в жены. Вот от этого незаконного союза начинается сам Святополк. Владимир-язычник, устранив на своем пути Ярополка, берет себе его беременную жену, она уже носит под сердцем дитя. Владимир никогда не любил Святополка, потому что знал, что это не его сын.

А мы с вами, размышляя над ужасной судьбой этого окаянного предателя и братоубийцы, конечно, не можем не помышлять о плачевных последствиях попрания Божьей правды, посягновения на лиц, посвященных Господу Богу. Для аналогии вспомним, например, лицо XV столетия в Западной Европе — Мартина Лютера, знаменитого реформатора, основоположника так называемого протестантизма, который, много имея против Ватикана и курии, учения папского, исказившего евангельское учение и предание, конечно же, не папе, а Самому Господу Богу обещал свое девство, свою чистоту. Однако сверг с себя бремя монашеских обетов, умудрившись взять себе в жены такую же, как и он, инокиню, монахиню, посвятившую себя Богу. Вот от этого двойного прелюбодеяния, как говорят, родился протестантизм, который был подлинной революцией в Европе, ниспровергши устои христианской традиции, ознаменовался истреблением и уничтожением монастырей, монашества как института. Лютер ненавидел девство, признавал его противоестественным состоянием. Отсюда и их богохульное учение о Марии, Матери Господа, Которой они отказывали в девстве, подвергши себя под молнии анафем Православия, изрекшего в одном из анафематизмов: «Тот, кто не почитает Марию Девою до, во время и после Рождества, анафема да будет». И, конечно, от такого союза проклятого ничего благословенного родиться не могло — это мы говорим сейчас о судьбе христианства Запада. А переносясь мысленно на русскую почву, видим, что и в отдельно взятой личности царствует зло. Мысли Святополка далеки от путей Божьих. Он, как впоследствии Родион Раскольников, герой Достоевского, не останавливается и бестрепетно переходит черту, проливает кровь братнюю, и постигает его Каинова участь. Он, исполненный страха, ужаса, а как пишет о нем автор сказания, трепещет собственной тени, гонимый духом ужаса — то, что мы сейчас бы назвали манией преследования, бежит за пределы Святой Руси. Впрочем, четыре года длится кровопролитная война Ярослава Мудрого со Святополком, Ярослава, вступившегося за убиенных братьев. И умирает где⁠-⁠то между Чехией и Польшей современной, как говорит летописец, «злой зле злым образом злую душу свою извергнул».

Но герои нашего повествования Борис и Глеб. Несомненно, что эти два юных сына князя Владимира, став героями древнерусской литературы, задают своего рода зачин, являются первыми звеньями этой золотой цепи, которая ведет к царским дочерям Романовым — Ольге, Татьяне, Марии, Анастасии, цесаревичу Алексию, и на них мы, в них мы видим прекрасные души, которые, сохранив детство и чистоту, будучи чуждыми языческого растления, с детских лет они обручены Богу в Таинстве Крещения, цветут всеми христианскими добродетелями. В этом смысле особенно интересно почитать житие Бориса и Глеба авторства святого Димитрия Ростовского, который, владея латинским, греческим, церковнославянским, польским, прочими языками, знаменит собиранием всех хронографов, всех сказаний и, владея литературным стилем, дает художественную обработку всех этих источников. Борис и Глеб предстают перед нами в авторстве Димитрия Ростовского и еще прежде указанных мною источниках юношами здоровыми, сильными, крепкими, цветущими лицом юношами, которые напоминают несколько Василия Великого и Григория Богослова, знаменитых византийских вселенских учителей. Они непрестанно поучаются в Священном Писании, они привержены от младенческих пелен и ногтей своих Матери Церкви. Они поучаются всегда в молитвах. У них мы наблюдаем замечательное сочетание созерцательного и деятельного образа жизни. Подражая своему отцу, которого они любили не за страх, а за совесть (Борис и Глеб, кстати, происходят они от болгарыни — то есть христианки православной), во все праздничные дни появляются в Киеве и сопровождают подводы с яствами и питием. Посещая бедные кварталы Киева, они самолично раздают собственными руками, кормят и поят нищую братию, что было исконной добродетелью царственных особ на Руси. И еще в XV, XVII столетии мы наблюдаем подобные добрые обычаи, например, в жизни Алексея Михайловича Тишайшего, который почитал для себя честью раздачу милостыни, устраивание братских трапез на дворе своих царских чертогов. И такое нищелюбие, братолюбие, гостеприимство, хлебосольство, несомненно является деятельной добродетелью, осуществленной любовью, милосердием, свидетельствующим о живой и горячей вере в сердцах святых Бориса и Глеба.

Но не следует видеть в них (Борис старше Глеба) юношей нежных, мягкотелых, неспособных защитить самих себя. Автор сказания пишет о том, что незадолго до кончины святого Владимира Крестителя, он, отец, поручает Борису не что⁠-⁠нибудь, поход против печенегов — воинственного племени, которое не умело шутить со своими противниками. И уже 28 лет спустя собственного крещения, чувствуя немощь, по болезни князь Владимир не может сам сесть на коня. Призвал он тогда к себе Бориса, нареченного в святом крещении Романом (вот видите, сегодня день Ангела святого князя Бориса), «блаженного и скоропослушливаго, и дав ему под начало воинов, посылает против безбожных печенегов. Борис же с радостью пошел». Вот вам противление злу силою. Вот вам русский характер: не переживая, не бледнея, не краснея, но с радостью относительно возможности проявить воинскую доблесть, Борис идет на схватку с печенегами, говоря: «Готов я пред очами твоими совершить, что велит воля сердца твоего». Промыслу Господню было угодно, что Борис, выступив в поход, не встречает печенегов, они по неведомой причине отступили, и тот вынужден, несолоно хлебавши, возвратиться назад. В намерениях он уже вступил в сражение, в намерениях он уже положил свою душу за Русь Святую. Здесь он исполнен воинственности и доблести, потому что сражается с погаными, ограждает пределы своего Отечества. И нужно было на обратном пути ему получить весть о смерти отца — Владимир, в крещении Василий, отошел ко Господу. А властолюбивый Святополк, утаив факт кончины, крадет тело своего отца — а это уже было преступление в отношении прочих одиннадцати сыновей, заворачивает тело в ковер, выкрадывает из терема, спуская на веревках. Все это дело ночью происходит. И на санях отвозят в церковь Святой Богородицы — это вот знаменитая Десятинная церковь, и прячет его там.

Познакомимся с литературным стилем сказания о страданиях Бориса и Глеба. Читаю на русском языке.

«Как услышал это святой Борис, стал телом слабеть. Все тело его намокло от слез, обливаясь слезами, он не в силах был говорить».

На протяжении жития святой Борис постоянно плачет. Однако совершенно понятно, что в этом нет ни гранулы сентиментальности, такой слабохарактерности, чувствительности, инфантильности. Святой Борис чист сердцем. А вместе с Глебом, братом, они напоминают собою такие оранжерейные благоуханные цветы. Многие психологи говорят о том, что человек чем более чист и непорочен, тем болезненнее он воспринимает неправды этого мира. Всего глубже стрелы вонзались в сердце Иисуса Христа, святейшего Богочеловека. Но и Его избранники, конечно же, особенно остро, с детской непосредственностью отзывались на неправды этого мира.

«В сердце своем размышлял он так».

Вот с чем мы здесь встречаемся. Про себя могу сказать, что я, например, не очень люблю читать фантазии на тему православия, так называемую беллетристику православную. Сейчас множество авторов, которые занимаются вымыслами, сочиняют увлекательные истории, они имеют свою соль и силу — многие люди, нащупывая ниточки, ведущие к Церкви, впечатляются этими произведениями и, следовательно, они имеют право на существование. Тем не менее, знакомы будучи со святоотеческими писаниями, мы всегда даем определенный вес и цену таким произведениям, куда вторгается фантазия автора, додумывавшего что⁠-⁠то за реальных своих героев. Когда мы читаем «Сказание о страдании Бориса и Глеба», у нас такого впечатления не возникает. Очевидно, потому что это сам современник святых Бориса и Глеба, может быть, лично их знавший, человек единого духа, человек, ум которого погружен в Святое Писание, который не домышляет, не привносит во внутренний мир страдальцев ничего им чуждого, не переносит на них ту психологию, которая им не была свойственна. А в этом как раз особенность современной православной беллетристики, равно как и кинофильмов, когда современные авторы, не имея той высоты помыслов и чистоты сердца, моделируют образ своих героев в соответствии со своими собственными представлениями.

Вот сейчас, если бы мы с вами посмотрели фильм Тарковского «Андрей Рублев», мы бы увидели, насколько диалоги монахов не соответствует существу вопроса. Хотя для того времени, советского времени, сам образ инока, покрытого монашескими одеждами, соответствующая архаизированная лексика, нравственная проблематика — это уже была сенсация. Таковой она оставалась еще до недавнего времени, когда человек, совершенно чуждый Православию, современный режиссер Павел Лунгин, имеющий к Православию такое же отношение, как я к балету, снимает фильм «Остров». Имея консультантов, православно ориентированного актера, снимает фильм, который дал очень заметный отзвук, отпечаток на сердца многих людей, особенно тех, кто еще не знает мира Православия. Но последующий его фильм, называемый «Царь», который содержит в себе не просто пародию, карикатуру, он просто ошельмовывает русскую историю вообще, а не только XV век, вполне показывает, что эта работа чисто внешняя. И автор просто нащупывает какие⁠-⁠то темы, которые представляются ему наиболее актуальными для того или иного года.

Но вернемся с вами к нашему сказанию.

«В сердце своем князь Борис размышляет: увы мне, свет очей моих», — это он обращается к отцу. Посмотрите, какая богатая лексика, даже на современном русском языке: — «Сияние и заря лица моего, узда юности моей, наставник неопытности моей. Увы мне, отец и господин мой, к кому прибегну, к кому обращу взор свой».

Нетрудно заметить, что здесь вот дана дань не только сакральным текстам, библейским текстам, но, конечно же, и струя русского современного святому Борису языка, фольклора. Здесь те интонации плача, скорби, которые мы найдем в «Плаче Ярославны», других произведений русской литературы. При том, что это самая настоящая поэзия, особенно если читать ее в подлиннике.

«Где еще найду такую мудрость, и как обойдусь без наставлений разума твоего? Увы мне, увы мне, как же ты зашло, солнце мое, а меня не было там. Был бы я там, то сам бы своими руками честное тело твое убрал и могиле предал. Но не нес я доблественное тело твое и не сподобился целовать твои прекрасные седины. О блаженне, помяни мя в месте упокоения твоего». И далее.

Вот подлинный психологизм древнерусской литературы, и встает даже вопрос, считать ли нам Льва Николаевича Толстого основоположником психологического метода или всегда в христианской письменности мы находили и находим такое глубокое проникновение во внутренний мир человеческой души.

«Сердце мое горит, душа моя смущает меня. К кому обратиться, к кому поведать горькую печаль? Брату, которого я почитал как отца, но тот, чувствую я, — вот предчувствие. Автор наделяет святого Бориса, и, наверное, это было в действительности таким сердцем-вещуном, сердце сердцу весть подает. Борис, еще не сообщившись со Святополком, уже видит его преступные коварные замыслы. Не забудем, что мы имеем дело со святым угодником Божиим, который находится под воздействием Божией благодати*. «Чувствую я, тот (старший брат Святополк) о мирской суете печется, убийство мое замышляет. Если он кровь мою прольет и на убийство мое решится, буду мучеником пред Господом моим. Написано: Бог гордым противится, смиренным дает благодать. Что скажу, что сделаю? А пойду к брату моему и скажу: «Будь мне отцом. Ведь ты брат мой старший, что повелишь мне, господин мой».*

Не ошибаются те исследователи, которые говорят, что само это сказание имеет интенцию, намерение утвердить княжеский род в идее удельного старшинства. Святополк старший по возрасту. Невинные и чистые душою Борис Глеб и в мыслях не имеет противиться его главенству, а тому, по низости души, всюду чудится измена и посягновение на его Киевский стол.

И сам объем этого жития столь пространный, потому что автор влагает в уста и Бориса и Глеба целые сентенции, целые пассажи о бренности земной жизни, о бессмысленности хвататься за миг настоящего, держаться за него, ибо все тленно, все проходит. Vita brevis — жизнь коротка. И напротив — подвиг ради братий, подвиг Христа ради, пролитие крови тогда, когда ею будет предварена, точнее, ею будет исключена братоубийственная рознь, представляется им любезным, несмотря на естественный страх, который они испытывают.

Идя путем своим, Борис принимает решение, утверждается в нем. Он распускает свое войско, имея все необходимое и достаточное для взятия Киева, чтобы вышибить окаянного Святополка из княжеского терема.

«Думал Борис о красоте и молодости своей весь обливался слезами и хотел сдержаться, но не мог. Все видевшие его тоже оплакивали юность его, красоту телесную и духовную, каждый в душе своей стенал от горести сердечной, все были охвачены печалью».

Автор все время говорит о красоте святого князя Бориса, равно как и невинного агнца, по существу, едва вышедшего из отроческого возраста святого Глеба. Мы видим и на иконах, древнерусских иконах удивительно привлекательный образ этих святых, находящихся в расцвете лет, одетых в позлащенные багряные княжеские одеяния, сияющие юностью, премудростью. Они как будто бы и не должны встретиться в этой земной жизни с теми исчадиями тьмы, с теми сгустками злобы демонической, которые на них надвигаются, как темное царство на светильник.

«Знал я, что брата злые люди подстрекают на убийство мое; погубит он меня; и когда прольет кровь мою, то буду я мучеником пред Господом, примет душу мою Владыка».

Автор говорит о том, что мятется душа князя Бориса. Он, его сердце сжимается от страха смерти, на него нападают помыслы уныния, особенно когда он оказывается один. Радость мученичества парадоксально сочетается в нем с сознанием немощи, он как будто бы сам им пригибаем, словно деревце нежное таким суховеем к земле. Однако мало⁠-⁠помалу укрепляется в своем мученическом стремлении. Вот он оказывается на реке Альте. Река Альта стала местом его мученической гибели. Впоследствии Ярослав Мудрый именно на реке Альте даст решающее сражение Святополку. Пораженный Ярославом Святополк покинет пределы Киевской Руси по направлению к Чехии и к Польше.

Дружина не понимает высокого настроения князя Бориса.

«Пойди, сядь в Киеве на отчий княжеский стол, ведь все воины в твоих руках». Он же им отвечал: «Не могу я поднять руку на брата своего, к тому же еще и старейшину, которого чту как отца». Услышав это, воины разошлись, и он остался только с отроками своими в тоске и печали, с удрученным сердцем вошел в шатер и заплакал в сокрушении сердечном.

И вновь пространная молитва, в которой князь Борис изливает свою душу. Примечательно, что при нем находится священник, который совершает суточный круг богослужения. Князь Борис велит читать ему вечерню, а рано утром в воскресный день, когда свершилось само убийство, батюшка служит заутреню. Это не мешает князю Борису самостоятельно молиться и словами Псалтири, и собственными причитаниями приуготовлять себя к мученической смерти, прося Господа Бога поддержать его.

«Когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, потекли слезы из глаз его».

Вот какой удивительный герой русской литературы князь Борис — проливает слезы. Но это слезы сострадания, слезы сознания немощи своей, слезы упования на Господа и при этом образ, исполненный величайшей нравственной силы. Думается, что укоряющие нашего последнего Государя в пресловутом слабоволии, пассивности, апатичности и прочих вовсе не присущих ему качествах, и в князе Борисе ничего бы не увидели, кроме слабохарактерности и, наверное, имели бы повод укорить его в политических, стратегических ошибках. Князь Борис поступает как бы неразумно.

Услышав зловещий шепот около шатра, затрепетал и промолвил: «Слава тебе, Господи за все, ибо удостоил меня зависти ради принять горькую смерть». И когда увидели священник Борисов и отрок, прислуживающий князю, господина, объятого скорбью и печалью, заплакали горько.

Кто этот отрок, который по преданию и по свидетельству жития бросился, заслонив своим телом любимого князя? Это брат преподобного Моисея Угрина, прославленного Киево-Печерского угодника, ставшего мучеником ради сохранения целомудрия, чистоты, претерпевшего жуткие истязания от польской неистовой особы, мучивший его. А это Георгий Угрин, тоже прославлен как святой, венгр, православный юноша, который пытается защитить собственным телом князя.

И вдруг увидел Борис устремившихся к шатру людей, блеск, оружия, обнаженные мечи.

Имена поименованы языческими, тут нет ни одного христианина, кто⁠-⁠то упоминает иноверцев.

Без жалости пронзено было тело блаженного; поразили его копьями окаянные Путьша, Талец, Елович, Ляшко. Видя это, отрок прикрыл собою тело блаженного, воскликнул: «Да не оставлю тебя, господин мой любимый, где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою».

Высоким лиризмом, героизмом проникнуто это повествование. И подробно предсмертная молитва пересказывает, раскрывает чувства святого князя.

Воззрев на своих убийц горестным взглядом с осунувшимся лицом

— то есть обескровленным, смертельной бледностью покрытом, весь обливаясь слезами, промолвил:

«Братия, приступивши, заканчивайте порученное вам». Это по существу слова Христа, обращенные к Иуде. «Да будет мир брату моему и вам, братья».

С этими словами благословил своих убийц священномученик Владимир Киевский, выведенный пьяными матросами за ограду Киево-Печерской Лавры и расстрелянный этими нелюдями.

Все, кто слышал его, не могли вымолвить ни слова от страха. Увы, князь наш милостивый, кто теперь всех нас направит, кто не поразится смирению твоему. Почил Борис, предав душу в руки Живого Бога в двадцать четвертый день месяца июля. Перебили и отроков многих. С Георгия не могли снять гривны ему подаренные, отрубив голову, отшвырнули ее прочь, поэтому не смогли опознать его тело.

И после этого выразительного экспрессивного повествования автор возвращается к Святополку. В его душу сатана вкладывает помыслы о новом убийстве, пролив кровь одного брата, замышляет о крови другого. Он подает весть Глебу, который княжествует в Муроме, обманом призывает его посетить будто бы разболевшегося родителя. Мягкосердечный Глеб, почти что отрок, быстро собирается с небольшой дружиной неподалеку от Смоленска на Смядыни, в ладье, получает от сестры своей извещение, что Святополк водится убийственным намерением.

Не ходи брат, отец твой умер, а твой брат, Борис, убит Святополком.

И вот лебединая песнь князя Глеба. Считают, что это одна из самых трогательных страниц мировой литературы. Здесь нет вымысла, нет фантазии, но запечатлена чистая и удивительно восприимчивая, невинная душа Глеба.

Увы мне, плачу по отце, горюю по тебе, брат и господин мой Борис. Как пронзен ты был, как без жалости убит; не от врага, но от брата смерть воспринял. Лучше бы мне умереть с тобою, нежели одинокому, осиротевшему без тебя жить на этом свете.

Напомним, что это братья одной матери.

Что буду делать, несчастный, лишенный твоей доброты? О, милый мой брат и господин, помолись по моей печали». Так он плакал, говоря, что лучше ему восприять мучения и быть вместе с братом, чем оставаться сирому на суетном свете.

И в это время появляются подосланные Святополком безжалостные кровопийцы, лютые братоненавистники, свирепые звери. Глеб плывет в это время по Смядыни, в ладье, и, увидев. приближающийся к нему кораблик по своей невинности и наивности возрадовался душой. А когда они подплывают ближе, видит их зверообразные лица и начинает трепетать от страха. Более всего напоминает ягненка, которого вот⁠-⁠вот должны заколоть.

Начали злодеи перескакивать в ладью с блещущими, обнаженными мечами в руках. Сразу у всех весла из рук выпали, все помертвели от страха.

Еще бы, убийцы профессиональные.

Увидев это, блаженный, понял, что хотят убить его.

Вот тема русской литературы. Если вы обратитесь к Достоевскому, к сцене убийства Раскольниковым старухи-процентщицы и невинной ее сестрицы, примерно то же там и описано.

Глядя на убийц кротким взором, омывая лицо слезами, смирившись (смирившись — то есть без ропота, без желания куда⁠-⁠то сбежать, в сердечном сокрушении), трепетно вздыхая, ослабев телом (очень тонкая психологическая ремарка — страх делает тело как бы бездвижным, связывает вас без веревок), стал жалостно умолять.

Совершенно иное поведение, чем у Бориса. Борис — это муж, это воин, победоносный воин. А перед нами мальчик.

Не трогайте меня, братья мои, милые и дорогие,

— обращается к ним как к людям. Желает умягчить их сердца.

Не трогайте меня, никакого зла вам не причинившего. Пощадите, братья, пощадите! Какую обиду нанес я брату моему и вам, повелители мои? Если есть какая обида, ведите меня к князю вашему. Пожалейте юность мою, смилуйтесь. Будьте господами моими. Я буду вашим рабом. Не губите меня в жизни юного, не пожинайте колоса еще не созревшего

(вот поэзия)

—соком беззлобия налитого. Не срезайте лозу еще не выросшую, но плод имеющую. Умоляю вас и отдаюсь на вашу милость. Я, братья, возрастом молод еще — это не убийство, но живодерство. Какое зло сотворил? Скажите мне, если же кровью моею насытиться хотите, то я в руках ваших и брата моего, вашего князя.

Но никакие эти причитания, эти вздохи, эти жалобы нехристей не устыдили, не остановили. Он молится наконец святому Борису уже убиенному, своему родителю.

Василий, Василий, отец мой, преклони слух свой, услыши глас мой, узри случившееся с сыном твоим, как ни за что убивают меня. Услышь небо, внемли земля

Это слова пророка Моисея.

И ты, Борис, брате, услышь глас мой. Отца моего призываю, а он не внял мне. Неужели ты не хочешь услышать меня? Погляди на потоки слез текущих, как река

Преклонив колена, обращается наконец к Самому Господу. Потом, взглянув на убийц, промолвил жалобным голосом: «Раз уж начали, приступивши, совершите то, на что посланы». Тогда окаянный Горясер приказал зарезать его без промедления. Вот уж точно Ипатьевский дом, где закалывают штыками царских дочерей.

Повар же Глеба, по имени Торчин (не русское, не славянское имя) взял нож, схватил блаженного, заклал его как агнца непорочного и невинного месяца сентября, в пятый день, в понедельник

Если тело святого Бориса было принесено в Вышгород и погребено рядом с отцом, то Глеба вовсе бросают между двумя колодами, то есть стволами деревьев вот этой самой Смядыни. Труп его лежит непогребенным. Никто из русских людей до тех пор, пока Ярослав не взял в руки оружие, не посмел даже начать поиски любимого сына князя Владимира. Страх был великий. Святополк — это действительно такой русский Ирод, который, узурпировав власть, нагнал великий страх на Русскую землю.

И затем автор описывает наконец реакцию князя Ярослава, который был не только мудрым, но и воином во всей силе, и наносит Святополку вот на этой самой Альте сокрушительное поражение.

Вот психология Святополка.

Он же говорил: «Бежим, ведь гонятся за нами».

Обратившись в бегство, он впадает в безумное состояние. Это, собственно, Каинова печать — мания преследования. Ослабели суставы, он не может сидеть на коне, его несут на носилках, и он в бреду бежит от собственной тени. Послали разведать, не было преследующих ни единого, ни едущих по следам. А он, лежа в бессилии, поднимаясь, восклицал: «Бежим дальше, гонятся, горе мне». Он не мог оставаться на одном месте. Вот последствия Каиновой печати. Если вы вспомните Книгу Бытия, то Каин трясся какой⁠-⁠то внутренней дрожью и всегда находился в смятении, в движении. Он, не имея в себе покоя, не мог дать покоя своим ногам, побежал через Польскую землю, гонимый гневом Божиим. А этот гнев Божий явился в разрушении его личности, в какой⁠-⁠то одержимости, от которой он уже не мог избавиться. Между Чехией и Польшей бесчестно скончался. Далее идет пространный пассаж о том, какая участь ждет любого убийцу, бесчеловечно проливающего человеческую, тем паче братскую кровь.

И наконец, завершение нашего сказания. Ярослав ищет тело своего любимого брата.

О святом Глебе не все знали, что у Смоленска он был убит. И тогда рассказали Ярославу, что слышали от приходящих оттуда со Смоленской земли, как видели свечи в пустынном месте сами собою горящие. Услышав это, Ярослав посылает к Смоленску священников разузнать, в чем дело, говоря: «Это брат мой».

Сердце подсказывает ему, что здесь место убиения.

«И нашли его, придя туда с крестами, положили Глеба в ладью».

Тело его было совершенно нетленно, в отличие от тела святого князя Владимира. Не все знают, что от святого князя мало что осталось, мощами назывались его косточки. А вот святой Глеб был сохранен полностью нетленным.

Что чудесно и дивно, столько лет лежало тело святого Глеба, оставалось невредимым, нетронутым ни хищным зверем, ни червями, даже не почернело, как обычно случается с телами мертвых, но оставалось светлым и красивым, целым и благоуханным. Так Бог сохранил тело святого страстотерпца.

Есть особое еще произведение, оно также часто присоединялось к этому сказанию. Это повествование о посмертных чудесах Бориса и Глеба, чудесах, послуживших к основанию их канонизации, прославления. К канонизации стремился князь Ярослав. Канонизация повторная и окончательная имела место 50 лет спустя, при Ярославичах, вот как раз при князе Владимире Мономахе. И повествования удивительные. Я вспоминаю, студентом, филологом, читал этот текст. Борис и Глеб воочию являлись заключенным в темнице мужам, ожидающим неправедного наказания и смерти, являлись всегда светоносными, с крестами в руках, как мученики. Часто они произносили слова увещевания, утешения. Слава о их явлениях тогда облетела всю Киевскую Русь, распространилась далеко за ее окрестностями.

Житие или сказание заканчивается энкомием. Энкомий — прославление Святых. Это уже почти что литургический текст по его высоте, по обращенности к Святым, представляет собою молитву.

Блаженны гробы, принявшие ваши честные тела как сокровище многоценное. Блажен и величественнее всех городов русских высший город, Вышгород, где находятся их мощи. Блаженные страстотерпцы Христовы, не забывайте Отечества, где прожили свою земную жизнь, не оставляйте его.

Насколько серьезна и глубока древнерусская литература. Она действительно одуховлена и представляет собой ниточку, связующую мир видимый и невидимый. Она душеспасительна в том смысле, что просвещает умы и сердца читателей.

Всегда молитесь за нас, да не постигнет нас беда, болезни да не коснутся тела рабов ваших. Прибегаем к вам со слезами, да не окажемся мы под пятой вражеской, рука нечестивых да не погубит нас, пусть никакая пагуба не коснется нас.

Интересно, что первые годы канонизации Бориса и Глеба явили их небесный дар и талант как целителей, врачевателей. Они были неким образом аналогами святого Пантелеимона исцелителя, их воспринимали как врачей, врачующих душевно-телесные недуги. Но уже несколько десятилетий спустя их воспринимают уже как ходатаев за Русскую землю, покровителей воинов. Наверное, не без Невской битвы это случилось. «Поможем братаничу, сроднику нашему Александру» — совещались два князя, находясь в ладье. Они уже покровители всей Русской земли.

И наконец, последние слова жития уже обращены к Самому Господу Богу, они являются достойным венцом этого замечательного текста.

Владыко, воззри с Своих небес на нас убогих. Да снизойдет на нас милость Твоя. Не допусти нас погибнуть по грехам нашим, умереть горькою смертию, избавь нас от царящего в мире зла, умертвившего Бориса и Глеба. Дай нам время покаяться, рассуди нас по милости Твоей. Защити молитвами преславных страстотерпцев Твоих. Не предай в поругание, излей милость Твою на овец стада Твоего. Ведь Ты Бог наш, и Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Вот этот текст стал первым житием на Руси, первое звено русской агиографии. Как вы помните, более чем 150 списков его мы находим позднейших. И наш народ, еще младенец во Христе, именно по этому житию впитывал в себя ведение, знание о начале русской государственности, призывал святых Бориса и Глеба в своей ежедневной жизни и формировал свою душевную конституцию, как бы мы сегодня сказали.

Вот перед нами христианская психология. Во многом она свойственна всем крещеным детям, если только они получили правильное нравственное воспитание. Мы сейчас живем в такое время, когда, скажем, наш город наводнен пришельцами с южных республик. Вот последние события, вы слышали, в Бирюлево при ясном дне зарезали юношу, мирное население митинговало. Тут же еще и провокации, как это водится, какие⁠-⁠то фанатично настроенные болельщики устраивают погром рынка. Конечно, здесь место и стихийному возмущению, но безусловно, сюжеты хорошо отрежиссированные, хорошо знакомые, как нагнетать атмосферу в многомиллионном городе.

И все⁠-⁠таки порядком отличается христианское самосознание от иноверного. Потому что для христианина, если только он не вступается за ближних своих, проблема проявлять агрессию. Наш менталитет, наш внутренний мир чурается этого. Мне вспоминается, например, собственное детство. Три мальчика в семье, нас воспитывали родители, наша бабушка. Мы прошли всю систему коллективного воспитания: ясли, детский сад, группа продленного дня. Всегда были вместе и с братом-близнецом представляли собой достаточно большую силу, двоих одолеть невозможно какому⁠-⁠то наглецу, дерзкому мальчишке, равновозрастному с нами.

Но при этом вспоминая собственное детство, конец 60-х годов, я помню, насколько для нас — мы были крещены и только, конечно, не воцерковлены, но для нас была проблема драки, озлобленность, так чтобы самоутверждаться за счет физической силы, причинять кому⁠-⁠то боль. Не думаю, что мы были какими⁠-⁠то особенными мальчиками, получившими какое⁠-⁠то особенное воспитание, образование, но я реально вспоминаю, насколько душа отвращалась от такого метода разрешения конфликтов. С детских лет как⁠-⁠то мне, например, было понятно, что лучше быть биту самому, чем самоутверждаться, проявлять жестокость и царствовать среди этой братии в этом мальчишеском царстве. Тогда, конечно, мы еще и не знали о существовании Бориса и Глеба. Но тем не менее генетически находясь в преемстве со многими-многими поколениями русских людей, безусловно чувствовали во многом себя так и выстраивали свои отношения с миром, конечно, не по законам вендетты, какого⁠-⁠то волчьего царства. Тем более, что в семье были окружены любовью и вниманием.

И в этом смысле для современных родителей дилемма, как воспитывать детей. Они должны быть и мужественными, должны уметь постоять за себя и не давать себя в обиду и одновременно не уподобляться зверенышам, для которых причинение физических страданий доставляет удовольствие, тешит самолюбие и является поводом к какому⁠-⁠то верховодству над слабейшими самих себя.

Завершая наши сегодняшние размышления, еще несколько слов о христианской юности, юношестве. Мы видим на образе святых Бориса и Глеба, что их красота полагается, конечно, и в физическом развитии — это дети без порока, голубая кровь, белая кость, но преимущественно красота их облика — нравственные добродетели. Они, будучи совсем юными, уже умеют утешать мир, они состраждут страждущему человечеству, их не просто религиозность, а умение опираться на Христа Спасителя в критических обстоятельствах, взирать на Него, Подвигоположника нашего спасения, воспоминать Его слова, корректировать свои действия, соотносить их с заповедями — это действительно высота нравственной жизни. Борис и Глеб, безусловно, цвет юношества древнерусского. Они прекрасно образованы, их внутренний мир насыщен словами Священного Писания, молитва является для них дыханием. Они воспитаны в трепетной любви к родителям. Даже Глеб своего старшего брата Бориса называет господином. Для них не поднимается и вопроса, слушаться Святополка или нет. Они предпочитают претерпеть страдания, но не нарушить послушание тому, кто недостоин послушания.

И, конечно, мне кажется, что в задачу педагогов, родителей, тех, кто имеет дело с молодежью, безусловно входит и это — уметь раскрыть нравственную красоту их образа, во всяком случае, познакомить современных детей, подростков, юношей с этими первыми страницами древнерусской литературы. Даже если, как кажется, не воспримут умом, а на сердце, конечно, запечатлевается этот прекрасный образ, дополненный их посмертными явлениями, включая вот и такие сведения, о которых я рассказывал в начале нашей беседы. Их почитают, Бориса и Глеба, хранителями Русской земли, целостности наших территорий далеко на Дальнем Востоке.

В следующий раз, даст Бог, на праздник Казанской иконы Богородицы, 4 ноября, мы с вами обратимся к гомилетическому наследию — то есть к проповедям выдающегося святителя, одного из самых высоких проповедников Русского Средневековья, святителя Кирилла Туровского. И поразмышляем с вами о живом слове, о том, как строится, по каким внутренним законам, живое слово, обращенное к аудитории. Думается, что это тоже будет для нас достаточно интересный материал.